Арт-студия "Вереск"

Как я стал настоящим гонзо-журналистом

Гоблин — Wed, 05 Nov 2014 16:35:10 GMT

Я сидел в кресле и ждал, когда на Ютуб загрузятся ролики «Вереска», как вдруг телефон завибрировал.
Звонила Женька:
- Ты статью сделал?
- А я еще не брался.
- Ты с ума сошел! У тебя два часа!
Мне было пофиг по трем причинам: во-первых, я обрел дзен, во-вторых, за статью мне не заплатят, а в-третьих, после двухдневного верескового нон-стопа я был совершенно выжатый и единственное, что удерживало меня от того, чтобы свалиться замертво, — это наркотики, которые еще не полностью вывелись из моего организма, но уже начинали отпускать. Ну как наркотики... Врач выписал мне препараты, которые в сочетании даже в терапевтических дозах действуют на организм как амфетамин. «Маленький побочный эффект», - как говорил Майрон...
- Кто это? - спросил Ромка.
- Да я про статью забыл.
- Про концерт?
- Ну да.
- Будешь писать?
- Не знаю. Наверное...
- А попробуй! Будет настоящее гонзо.
«А ведь и правда!» - подумал я и открыл заметки, которые делал на телефон по ходу вечеринки.
***
«На подходе к клубу меня смутило, что рядом был круглосуточный магаз, - читай: «точка». Туда периодически бегали зрители затариваться. Со стороны это выглядело как муравьиная тропа.»

«В фойе тусили размалеванные малолетки — непременный атрибут троицкого хэлоуина. В дверях я заметил парочку гопников — «этнический фейс-контроль». Правда, вели они себя скромно и к девкам не приставали или делали это не настолько откровенно, чтобы бросалось в глаза. Все-таки они были в меньшинстве...»

«Звук был громкий, но грязный. С мощными басами. От него начинали вибрировать рюкзак и ключи в карманах, вызывая параноидальное желание найти в них мобильный телефон, хотя он был в руках - я снимал на него».

«На задних рядах сидели знакомые парочки. Думаю, они пришли сюда, потому что больше некуда. Нет, клубы и кафешки, несмотря на кризис, были в городе в избытке, но культурной программы не выдавали. А тут явно гаражное мероприятие, - но хоть что-то».

«Думаю, Женьке просто было в падлу ехать на вокзал - вот она и решила сделать мне «доброе» дело».

«- Хелло, хелоуинчики! - крикнул со сцены чувак с рогами. Малолетки встретили крик восторженным воплем. Тем не менее, легенда пела вполне сносно. Ну как... Можно было разобрать слова и оценить интересный текст и вполне приличный вокал — а-ля Майк Науменко... Басё? Это что, как у Псоя «Остров, где все есть»? Вася, ты что ли?»

«После того как ведущий объявил исполнителя во второй раз, я окончательно убедился, что это Вася. А хорошо он размалевался — хрен узнаешь!»

«Что такое троицкий рок? Лучшее определение: «старые герои под новыми именами». Не то, чтобы он плох. Нет. Я слышал много хороших, даже восторженных отзывов о наших музыкантах от иногородних, но... Лучше всего сравнить их даже не с алмазами в пыли, а с драгоценным камнем, вправленным в медное кольцо. Им бы другую публику, более требовательную и менее троицкую - чтобы был стимул для развития. А так... Хорошо, но можно лучше...»

«Приз за самый страшный костюм получила девочка по имени К***. Она подсмотрела, что в своих заметках я назвал ее «самая страшная девушка» и начала стращать, что у меня будут неприятности, если я напишу так в газету. Я выразительно посмотрел на нее спросил: «Вы мне угрожаете?» Я пытался объяснить ей, что это заметки только для себя и я знаю закон о СМИ лучшее ее, но барышня, видимо, занимается сетевым маркетингом, поскольку она не переставала нудеть, пока я не исправил надпись на «Лучший костюм по версии «Авторадио»».

[Мазу красавице успешно испортил Заяц. Когда я выложил эту фотку с подписью в контакт, он в своей характерной манере съязвил: «костюм кукурузы?». Ага, царицы полей!]

«...драйвовая, но не совсем приличная группа «Трипсиновый передоз». Правда, в отличие от своего первого визита в наш город, ребята не матерились. Наверное, боялись нового закона...»

[Дальше шла какая-то бессвязная чушь...]

«Троицкие концерты гаражные, но душевные. Так вышло и в этот раз... В конце даже такому УГ, как я, захотелось послэмиться перед сценой... недостатков, которые опытный глаз журналиста не мог не заметить...»
***
Я слышу, как пищит мышка, когда я нажимаю клавиши. Звук тихий, но очень противный. В полной тишине, нарушаемой едва заметным гудением кулера, это похоже на изощренную пытку. Мне даже кажется, что это какой-то глюк системы, из-за которого попискивают динамики всякий раз, когда я кликаю.
Несмотря на все желание следовать канонам Рауля Дюка до конца, я понимал, что в таком виде материал просто не примут, так что за полчаса сваял из всего этого банальный и прилизанный, но при этом не менее, а даже более неадекватный текст, чем изначальные заметки.

Начинался он: «Ночь всех святых троицкие рокеры встретили в своем стиле. В ДК Луначарского, именуемого в андеграундных кругах «Луноходом», прошел концерт в стиле тематики нечистой силы». А заканчивался: «Так вышло и в этот раз. Зрителям понравилось, однако и суровый взгляд критика нашел, за что похвалить организаторов. Главное, что стоит отметить, — рост качества подготовки. Ну и, конечно, творческий обмен. Несколько лет назад гости у нас были явлением редким».

Я решил похвалить оргов не потому, что представлял информационного спонсора, а потому, что концерт был уровнем выше многого из того, что я видел и что делал сам. В общем, я отправил текст Женьке в контакт и получил ответ: «Супер». На сердце стало радостно, но не потому, что меня погладили по голове, а потому, что я стал тру-гонзо: написал какую-то хрень, которая всем понравилась.

- А прикинь, что натворил бы Томпсон, будь у него современные технические гаджеты, - сказал Ромка.
- Об это написано в комиксе «Трансметрополитен». Прототипом Спайдера Иерусалима был доктор Гонзо.

Как я участвовал в литературном конкурсе

Гоблин — Tue, 04 Nov 2014 16:42:38 GMT

Необходимое пояснение. Я не утверждаю, что создаю что-то оригинальное. Это всего лишь старательный закос под Гашека.

Ссылку на конкурс мне прислала жена. Я подумал, а почему бы и нет, тем более, что на победу я не претендовал, а все, чего хотел, — познакомиться с людьми, потенциально разделяющими мои идеи относительно развития литературы.
Поскольку денег у меня не было, я занял их у друга с припиской: «это сегодня — завтра последний день».
Заполняя форму заявки, я обнаружил что конкурс продлили на целый месяц, потому что «осень — пора поэтов, и надо дать им использовать весь ее потенциал». Или что-то столь же банально-пафосное... Для себя я все равно решил, что приму участие в конкурсе, несмотря ни на что, — просто, чтобы завершить гештальт. Я принялся внимательнее изучать сайт.
Выяснилось, что для участников есть дополнительное условие - «верность основополагающим принципам северной прозы – красота и правда, выразительность языка, создание художественного образа». Как сказал бы на моем месте незабвенный Удафф: «Я так и не въехал, что значит эта хрень. Мне что, про шаманов писать?» А когда посмотрел на лоснящиеся морды членов "жюри", понял, что этот конкурс — одно большое на******во. Меня грело только то, что стоимость участия была небольшой, — на игры в прошлом месяце я потратил больше.
Спустя несколько дней мне пришло письмо, в котором сообщалось, что я, к сожалению, не прошел отборочный тур, но мне снисходительно пообещали прислать электронную версию сборника труЪ-писателей. Чтоб знал, на кого равняться
В общем, я понял, что просто оплатил членам жюри издание еще одного сборника «своих и для своих». Но я не расстроился. Нет. Я получил замечательную идею для рассказа, а 300 за это счастье — такая мелочь.
А какая в этом мораль? А нет никакой морали. Просто не будьте лохами, а если хотите прославиться, не участвуйте в сомни... ни в каких литературных конкурсах. Лучше оплатите рекламу своего блога на сайте Пелевина, тем более, что это стоит сущие копейки.

Последний вечер на Карибах

Гоблин — Tue, 04 Nov 2014 16:28:46 GMT

Некоторая часть этого сугубо документального текста все же является художественным вымыслом. В угоду творческому замыслу автор был вынужден отойти от канонов репортажной прозы, заменив некоторые факты аллюзиями, навеянными экзистенциальной тоской, вызванной первым снегом.

Краткая предыстория описываемых событий такова. В результате хитрой интриги в газете, куда я пришел работать, вот-вот должно было смениться руководство.Таким образом я был невольно вовлеченным в чужие «политические» игры. Справедливо решив, что моя карьера здесь все равно не затянется (о чем мне прямым текстом сказали), я решил вынести из этой ситуации самое ценное, и это отнюдь не опыт. Несколько дней я вел хронику событий, выкладывая мысли об увиденном в интернет. В конце меня даже едва не линчевали, правда, совсем не за то, что я нарушил OMERTA отечественных коллективов: «не выносить сор из избы».

«Под столом стояла всегдашняя бутылка колы. Пятая часть в ней была дешевым виски, о чем никто, кроме меня, не знал. В правильном коктейле «Cuba libre» должен быть ром, но на ром денег не было, а коньяк из сопредельного Казахстана, несмотря на рекомендации коллег, вызывал у меня уныние. Я периодически прикладывался к ней, стараясь поддерживать равномерную концентрацию алкоголя в крови, поскольку по-другому выдержать окружавший меня маразм было невозможно. Меня угораздило устроиться на работу в газету, где долгие месяцы велась война за власть. Я оказался между двух огней: начальником, который вот-вот должен был уйти, и начальником, который, уже примеряя кресло к своему заду, активно этому способствовал».

«У меня когнитивный диссонанс. Оказывается, я здесь исключительно для того, чтобы подслушивать, что говорит Ее Величество, и доносить главному. Об этом я узнал, когда она наушничала кому-то по телефону о ситуации в редакции. Или я чего-то не понимаю, или кто-то не видит бревна в одном месте».

«У меня всегда вызывали недоумение люди, реализующие свой потенциал через подковерную борьбу. Интриги я считал чем-то несерьезным, а значит недостойным внимания, бесполезной растратой времени и жизненных сил и искренне не понимал, какое может быть удовольствие в подсиживании других. Ты ничего не создаешь и далеко не всегда приобретаешь, вред, который ты наносишь себе, зачастую даже больше, чем предполагаемой жертве. Не говоря уже о язве и бессоннице из-за постоянного страха совершить ошибку или пропустить удар. Кроме того, противостояние крадет много времени от выполнения своих непосредственных обязанностей, а в результате страдает общее дело. Но это лишь взгляд несведущего. Путь офисного воина тернист и суров, и мне, жалкому червю без амбиций, не дано постичь дзен карьерной лестницы и дао чиновника...»

«У меня снова когнитивный диссонанс. Новый начальник, правда (пока без портфеля) дал указания выкладывать в интернет материалы, которые только еще должны были выйти в газете, а когда я попытался объяснить, что в этом случае газету никто не будет покупать, обвинила в саботаже. И это говорит человек, который методично подрывал работу газеты в течение нескольких месяцев».

«Я всегда удивлялся людям, которые завидовали руководителям. Особенно в тех случаях, когда завистник не знал, как этой властью распоряжаться».

«Ее главный талант - запоминать ФИО всех местных чиновников и олигархов и не смеяться, называя их по имени-отчеству».

«Устроили шефу прощальный вечер. Пришли все, кроме Королевы. Пили приготовленный мной «Cuba libre» Вспомнился «Ромовый дневник». Все согласились, что наша работа очень напоминает описанные в романе/фильме события. «С той лишь разницей, что у нас тут не солнечные Карибы, а загаженная российская глубинка», - заметил я. «А еще в романе все бухают», — попыталась сумничать девочка из доставки, на которую уже подействовал коктейль. «За всех отдувается Ее Величество» - съязвил главный. Женский алкоголизм неизлечим, глядя на его преемницу понимаешь это особенно остро».

«Мысли Ее Величества по поводу назначения ответсеком: «Теперь, когда вся власть в моих руках, можно начинать сводить счеты и закручивать гайки».

«И да: у нее бомбануло! За неимением редактора вся ответственность легла на ее хрупкие, согбенные многолетним злоупотреблением алкоголем плечи. Столь неожиданное открытие вызвало у нее когнитивный диссонанс, и она по старой привычке пошла искать виноватых. Корректор (которому, к слову, вот уже две недели как не оформили трудовой договор) срулил с тонущего корабля, оставив газету неправленой. Отчитали за всю х**ню (как говорят ЧОткие пацаны) верстальщика и прогера - мол, они с ним общались... Но увы: они не прониклись сочувствием к ея тяжелой доле... Видимо, елейными речами подлость и оскорбления не загладить...»

«Весь день в редакции были слышны крики: "Почему мне не сообщилииии?!! Почему меня не поставили в известноооость?!" Она научилась этому от друзей из администрации. К сожалению, она перепутала дискурс (это примерно как "попутать рамсы"). Такие фразы уместны, когда оправдываешься перед избирателями, а не отчитываешь коллег. Особенно, если учесть, что ты не являешься их начальником и не они зависят от тебя, а ты от них».

«Ее величество не любит, когда к запаху власти примешивается душок ответственности. Поэтому старается всячески спихнуть ее на других. Как будто приставка ИО освобождает ее от необходимости сдавать номер своевременно. Поэтому она снова пугала коллектив страшным словом «саботаж». Она и сама, вероятно, не вполне понимала его значение, но, хотя поиски предателей были выдуманы ей самой как способ «если что» свалить всю ответственность на других, похоже искренне верила в их существование. Впрочем, не мне ее за это судить, ведь именно я вывел золотое правило лжеца — «верь в собственную ложь». К счастью, закон верит только фактам, а по закону именно ее голова полетит в первую очередь».

«Коллектив СМИ напоминает не столько футбольную команду, сколько театральную труппу. Кто выживет остальных, тот и будет примой. Плевать, что это будет театр одного актера. В нашем случае в буквальном смысле».

«У нас массовый исход. Обязанности ушедших распределяют между оставшимися самым нелогичным образом. После обеда пришла новая девочка-дизайнер
- Угости колой, - спросила она.
А тебе не рано, деточка? - спросил я, одарив ее выразительным взглядом, по которому она, кажется поняла, что с бутылкой не все так просто.
- Меня попросили срочно надергать новостей из интернета, номер надо уже сдавать, а я даже не знаю, какие брать...
- Иди, - успокоил ее я, - сделаю тебе новости».

«Это финиш. Дальше не куда. На первой полосе сама мадам. К..., местная полоумная поэтесса. Это ж надо было сделать «лицом» газеты городскую сумасшедшую!»

«Кажется, меня собираются линчевать... У старушки нашлось немало поклонников. А я-то глупый наивно полагал, что она всех уже достала своей «детской поэзией», которую втюхивает всем и каждому едва ли не насильно. Сколько полезного она сделала для города, а кокой души человек! А я, сукин сын, и не знал... Хотя речь шла вовсе не о ней — ее имя было лишь эпитетом... Поистине в этом городе любят раздувать шум из ничего, игнорируя более серьезные проблемы».

«Полистал свежий номер. Вера Полозкова (интересно, а почему не Ася Астахова?), Венера Ласкина, Валентина Лейк (интересно, она знает, что это такое?), Александр Пушков (уж лучше бы Пушной!) — псевдонимы Ее Королевского Великолепия стояли под каждым материалом. Случилось то, чего она добивалась. Редакции пришел кирдык. Зато все полосы достались ей».

Все события, описанные в этом фельетоне, выдуманы, любое сходство с реальными лицами — чистое совпадение. И вообще: это все постмодерн — понимайте как хотите.

Андеграунд

Психокуб — Mon, 03 Nov 2014 13:51:50 GMT

        Комната была обставлена с намеком на минимализм. Ни малейшего признакоа мещанства или вещизма - как это принято в творческих семьях. Роль стола играла скатерть, бесцеремонно брошенная прямо на пол, а роль кровати играл свернутый в углу матрас из «ИКЕА». Телевизора не было.

        Чета Назаровых праздновала годовщину. С Никодимом, ее главой (на самом деле его звали Иван, но он предпочитал, чтобы его называли по псевдониму), мы уже давно не общались, но тут внезапно на почту упало приглашение. Отказаться было несложно, тем более, что я совершенно не очень стремился возвращаться в творческую тусовку, а жене посещать подобные собрания в силу ее впечатлительности было категорически противопоказано. Но к приглашению было прикреплено трогательное письмо от Ани, жены моего теперь уже бывшего товарища, в котором она просила нас обязательно приехать. С Анечкой мы дружили с первого курса, собственно я и познакомил их с мужем. Меня немного насторожило, что инициатива исходила не от него, но, крепко подумав, я решил все же согласиться.

        Надя тоже была не прочь немного развеяться — так что было решено не строить никаких планов на выходные, о чем я сообщил Анюте в ответном письме. Мы довольно долго выбирали подарок. Надежда была уверена, что в творческих кругах подход ко всему должен быть творческим. Напрасно я пытался убедить ее в обратном. В итоге она притащила меня в какой-то дурацкий эзотерический магазин, где купила укулеле — четырехструнную гавайскую гитару. Такой подарок, по ее мнению, полностью отвечал требованиям креативного: он был дорогим, экзотичным и совершенно бесполезным в быту.

        В назначенный день Надежда буквально трепетала от предвкушения. Она долго выбирала, что надеть, пока наконец не остановилась на довольно вульгарном на мой вкус белом платье с коротким подолом и глубоким квадратным вырезом спереди. То, что это излишне подчеркивало ее немаленькую грудь, Надежду, как видно не смущало, а я давно уже свыкся с ее экстравагантным поведением.

        Должен признаться, я и сам изрядно волновался. После ссоры с Иваном-Никодимом мне приходилось отказывать себе в общении с Аней. В их доме я больше не был желанным гостем, а видеться с женатой женщиной без мужа мне казалось неудобным.

        Как вы понимаете, Анечка на самом деле была мне не просто другом. По странной иронии женщины, от которых больше всего хотелось получить тепла, всегда относились ко мне холодно, а те, которые были готовы согреть меня, никогда мне не нравились. Те же, кого я в итоге подпускал достаточно близко... пили мою кровь.

        С ней все было иначе. Я всегда любил ее за чистоту и удивительную искренность, любил всем сердцем, как может любить только настоящий негодяй, если когда-нибудь в его сердце зародится это чувство. И как часто бывает в таких случаях, боялся раскрыться — она казалась мне существом другого мира, слишком чистым, слишком воздушным, чтобы осквернить ее своими посягательствами.

        Известие о ее браке я принял стоически. Ваня был самый большой гондон, какого я когда-либо знал. Некоторые его поступки вызывали отвращение даже у меня, человека видавшего виды. Но ее глаза светились от счастья всякий раз, когда она рассказывала об их отношениях, так что мне ничего не оставалось, кроме как смириться и порадоваться за нее. Я не пытался помешать. Отговаривать влюбленную женщину совершить ошибку — самое бесполезное занятие на свете. Кроме того, следуя моей же логике, мерзавцы меняются в лучшую сторону, если рядом с ними оказывается ангелоподобное создание вроде Анюты.

        Вечер не мог пройти на сухую, поэтому я оставил машину на стоянке и вызвал такси. Водитель, к моей вящей радости славянин, был к тому же молчаливый и не слушал шансон. Ехали мы в полной тишине, если не считать нелепых реплик моей второй половины. Она была рада возможности увидеть настоящую богему и поминутно задавала вопросы, на которые я не мог дать устраивающий ее ответ просто потому, что слишком хорошо знал подноготную этого нового, а оттого казавшегося ей загадочным общества. Но сказать, что нет никого пошлее, чем художники и поэты, у меня язык не поворачивался, поэтому на все ее расспросы я с загадочным видом произносил одну и ту же фразу: «Вот приедешь и увидишь все своими глазами». Этого хватало, чтобы успокоить ее на какое-то время, но потом женское любопытство, присущее ей, наверное, даже в большей степени, чем другим, брало верх и она снова набрасывалась на меня.

        Они обитали все там же, в тесной полуторке на окраине города, которую снимали с тех пор, как стали жить вместе. На пороге нас встретила Аня. Она радостно поприветствовала меня и жену. Я достаточно сдержанно поздоровался в ответ. Заметив, что Надя при этом покосилась на меня. Мне даже стало стыдно — вдруг ее жест заметил кто-то еще. Пройдя в зал, я отметил, что с моего последнего визита мебели у них больше не стало, разве что по углам стояло несколько пуфиков-мешков, очевидно, для гостей.

        Обстановка на празднике была даже слишком знакомой. В их в общем-то не слишком большом жилище собралось много неизвестных мне и, судя по всему, очень молодых людей. Я объяснил это себе очень просто — на таких легче произвести впечатление. Проблему, как напоить всю эту ораву, Никодим решил в обычной для себя манере — накупил дешевого (и, судя по вкусу, крепленого) вина и приготовил глинтвейн. Горячий алкоголь, как известно, пьянит быстрее. Я уже видел похожую картину — на их с Аней свадьбе. Только там он решил «убить» гостей несколькими литрами манаги.

        После обмена рукопожатиями я взял бокал и скромно присел в углу. Это была не моя территория, и мне совершенно не хотелось проявлять инициативу и влезать в разговор без приглашения. Пока меня не трогали, мне было хорошо. Моя половина — напротив — демонстрировала куда большую коммуникабельность. Она была легко принята в общество, как это обычно бывает с обладательницами ее форм, и уже через несколько минут переместила центр внимания на себя.

        Я отхлебывал пойло из бокала и украдкой поглядывал на Аню, стараясь не пропустить тот момент, когда мне уже будет достаточно алкоголя. Она улыбалась гостям, добросовестно исполняя роль радушной хозяйки, тем не менее я не мог не заметить легкую раздражительность в ее жестах и усталость в глазах.

        Настала очередь кальяна. Высокий, о двух трубках, с бронзовой колбой и глиняной чашечкой, он был явно привезен из Индии. Готов поспорить, он был самой дорогой деталью их интерьера. При виде этого монстра у присутствующих странно загорелись глаза. Каждый делал глубокий вдох, задерживал дыхание и передавал шланг дальше по кругу. Когда очередь дошла до меня, я решил пропустить. Употребление наркотиков в незнакомой компании не входило в мои планы.

        После пары кругов гостей сморило, и они принялись укладываться вдоль стен. Кто-то уперся локтем в мой бок. Никодим, тоже изрядно окосевший, по обыкновению начал вдохновенно вещать о своем «героическом» прошлом: попытки суицида, героин, гомосексуальный опыт. В этом он ничуть не изменился за прошедшее время. Аня ретировалась на кухню. За три года совместной жизни она, наверняка, не по разу уже слышала эти истории, и, скорее всего, они ей просто надоели.

        Я перевел взгляд на жену. Надежде уже подсел на уши какой-то чатланин — бородатый коротышка в оранжевых штанах. Он вдохновенно нес какую-то чушь на ее любимую тему — «психические расстройства художников», — периодически подливая вино в ее бокал. Такими темпами, если верить опыту, он задерет ей подол в ванной не позже чем через 30 минут. (Мое присутствие его нисколько не смущало — видимо, в арт-тусовке теперь так принято). В общем, я понял, что в наших отношениях наступил тот самый момент, когда мужу лучше просто выждать время. А потом без лишних упреков вручить супруге чемодан с вещами.

        Оставаться в этом вертепе мне не хотелось, и я решил, пользуясь случаем, поговорить с Анютой с глазу на глаз. Чтобы не показаться подозрительным, я выждал небольшую паузу, а затем, завернув для конспирации в туалет, прошел на кухню. Аня мыла посуду, что-то мурлыча себе под нос.

        - Помочь? - спросил я.

        - Я уже заканчиваю.

        Я не нашелся ответить ничего, кроме дурацкого «как дела?», на что она вполне резонно ответила «нормально». Тогда я снял с крючка полотенце и принялся вытирать тарелки, которые она помыла. В момент, она подавала следующую и наши руки соприкасались, мое сердце начинало биться сильнее. И хотя мы не смотрели друг на друга, я чувствовал, что прикосновение ее не пугает, и она задерживает свою руку рядом с моей на долю секунды дольше, чем нужно.

        - Ладно, иди, а то он заметит и опять устроит истерику.

        - Давай, тоже тут не задерживайся.

        Я вернулся в гостиную. Жена с тем незнакомцем куда-то пропали. Этот факт ни удивил, ни расстроил меня. «Супружеская измена на лицо — алиментов ей не видать», - злорадно прошептал во мне внутренний юрист. Ваня начал рассказывать про какой-то из наших совместных проектов, из чего я сделал вывод, что скандала не миновать.

        Говорил он очень быстро, а я все еще был взволнован встречей на кухне, так что единственное, что я расслышал из его тирады было: «Он, такая сука, постоянно мутился...» При том, что я явно не был положительным героем его рассказа, говорил он обо мне снисходительно, словно прощая прежние грехи, даже почти дружелюбно. Впрочем, слова «дружелюбно» и «уничижительно» в моем отношении для него были синонимами.

        Это напомнило мне, из-за чего именно мы разругались. Я в ту пору еще занимался культуртрегерством, организовывая то тут то там небольшие арт-площадки или андеграундные сейшены. Доход был небольшой, но позволял завести нужные знакомства, кроме того, мне просто доставляла удовольствие вся эта кутерьма. Однажды мне предложили организовывать вечеринку на закрытие театрального сезона и я пригласил Ивана на роль соорганизатора и ведущего. Гонорар обещали приличный, и я решил помочь молодой семье, тем более что язык у Ивана был подвешен неплохо и завести толпу для него было раз плюнуть. Неделю он морочил мне голову, что уже договорился с нужными людьми, готовыми выступить буквально за еду и выпивку, и что он уже сделал программу. Этими же байками я вынужден был кормить заказчиков. В результате за день до мероприятия Ваня перестал отвечать на звонки и я понял, что попал. Лишь чудом мне удалось выкрутиться, при этом результате большая часть заработанных денег ушла в оплату ведущему и настоящим артистам, которые меньше чем за 8 часов собрали приемлемую программу.

        Но самым удивительным в этой истории была для меня реакция самого виновника моих мучений. Когда спустя несколько дней он появился у меня дома, я рассчитывал как минимум на извинения, но не удостоился даже оправданий. Вместо этого он с порога накинулся на меня с обвинениями в том, что не предупредил его о формате мероприятия, таким образом подставил не он меня, а я его. Иван хлопнул дверью, не дав мне вставить ни слова. Вечером я написал Ане, и та рассказала, что Ваня устроил ей сцену ревности, предложив выбор: я или он. С тех пор я не разговаривал ни с Анютой, ни с ее мужем. Последнее, впрочем, меня не особо расстроило.

        Поэтому я махнул про себя рукой, налил еще вина и приготовился дать отпор. Думаю, он хотел меня спровоцировать, поскольку его шуточки носили все более оскорбительный характер. Я же просто пропускал их мимо ушей. Ситуацию разрешила неожиданно появившаяся из кухни Аня.

        - Хватит уже! - сказала она твердым голосом. - Иван, ты опять напился!

        Он резко встал. Не знаю, что его разозлило больше: то, что Аня вступилась за меня или что назвала его настоящим именем на людях.

        - А что ты так бросилась его защищать? Тебе не нравится, что я оскорбляю твоего хахаля? Думаешь, я не заметил, как вы уединились в кухне?

        Тут уже я не выдержал:

        - Как тебе не стыдно? Неужели ты думаешь, что Анюта могла...

        - Ой, да ладно тебе! Неприступных женщин не бывает — нужно только уметь грамотно разводить. Не твои ли слова?

        Я подумал, что на этом месте он набросится на меня, и сжал кулаки, но Иван предпочел ограничиться оскорблениями. Он ходил вокруг меня и брызгал слюной, а я стоял не двигаясь и, молча сверлил его взглядом. Появилась моя благоверная, изрядно потрепанная и с помятым платьем. Вид у нее был испуганный, она была пьяна и прибежала на шум, даже не успев привести себя в порядок.

        Мне начала надоедать эта комедия, и я поступил так, как должен был поступить еще три года назад. Схватил Ивана за грудки, резким движением привлек к себе и ударил головой прямо в переносицу. От удара он пошатнулся и шлепнулся прямо на зад. Это был мой любимый аргумент в спорах с гопами моего района. После него обычно начинался замес, в котором я так или иначе огребал, поскольку перевес сил всегда на стороне толпы. Но один противник, выведенный из строя в самом начале драки, все равно повышает шансы на победу.

        Я думал, что на меня накинутся всей компанией, но, кажется, ошибся публикой. Возможно, моя физиономия приняла настолько свирепое выражение, что эти тонкие натуры меня приняли за уголовника. Так или иначе, меня не только никто не огрел бутылкой по затылку — напротив, мужчины осторожно попятились.

        Я виновато посмотрел на Анюту — к моему удивлению, она не кинулась к своему благоверному, а вместо этого стояла в нерешительности.

        - Собирайся, мы уходим, - сказал я, для верности окидывая грозным взглядом толпу.

        На меня устремились сразу две пары глаз.

        - Аня, уходим! - твердо повторил я и, посмотрев на нее, добавил, - сейчас или никогда!

        Она еще раз посмотрела, как ее супруг пытается встать, осыпая проклятиями и меня, и ее, а потом сделала шаг в мою сторону. Я осторожно взял ее за руку. Она была очень теплой. И мы вместе направились к выходу

        - А ты, - я остановился напротив жены, которая все еще пребывала в растерянности, - можешь оставаться здесь. Раз тебе так нравится это общество.

        Никто не решился нас остановить, только сзади кто-то картаво крикнул:

        - Давайте, я открою.

По дороге...

TEONANACATL — Mon, 29 Nov 2010 16:18:37 GMT

По дороге я обратил внимание, что было светло, как днем. Было полнолуние, и луна была необыкновенно большой и яркой, отчего казалась сюрреальной. От неё спиралями расходились облака, складывалось впечатление, будто all seeing eye огромное всевидящее око смотрит на тебя с неба. Я непростительно долго задержался в гостях, поэтому очень спешил. Мой поезд отправлялся через двадцать минут, о чем неумолимо напоминал мой хронометр. Опоздание грозило обрушить на мою голову все казни египетские в алфавитном порядке, так как полностью срывало мой график. К счастью, я заранее позаботился об обратном билете. Я решил идти напрямик, потому что это был мой родной город, я родился и провел свое детство здесь и знал местную топографию на зубок. Я бесстрашно нырнул в дырку в заборе туберкулезного сада. Меня сразу охватило чувство таинственности, деревья образовывали тень, укрыв меня от пристального внимания беспощадной луны. Аллею замело, поэтому пробираться приходилось по колено в снегу. Сад мало изменился: зарос он еще задолго до моего отъезда. Году в девяносто восьмом тубдиспансер, который до того каким-то чудесным образом умудрялся работать без ремонта и лекарств, закрыли, оставив его здание на разор местных рачительных строителей, а сад на потеху нас, пятиклассников. В нашем сопливом детстве компьютер заменяла рогатка, и все деревья и теплотрассы были наши, отчего-то подумал я. Контуры аллеи намечали клены, росшие вдоль нее, образуя галерею. Как красиво здесь было здесь осенью, когда все: и деревья, и аллея, и газоны и само небо, - горели ярким пламенем. А зимой! Зимой, когда иней покрывала ветви, аллея превращалась в сказочный лес, а дорога из серых плит превращалась в дорогу из желтого кирпича. Я едва не споткнулся о проволоку, торчавшую из земли. Я инстинктивно осмотрелся. Здание тубдиспансера разобрали и растащили, на его месте остался лишь фундамент да гниющая куча старых рам, стропил, половиц – все, что не украли в силу негодности. Мусор так и лежал, навязчиво выглядывая из-под снега. По спине пробежал холодок, вокруг не было следов, кроме моих. Дети сюда теперь не заходили, даже бомжи обходили это пустынное место. Аллея упиралась в ворота. Я остановился в нерешительности перед ними, отпереть их не представлялось возможным, обойти тоже было нельзя. Они были закрыты на висячий замок, петли заржавели, краска облупилась, кое-где погнутые прутья были оплетены молодыми побегами клена. От этого создавалось впечатление величественности. Волшебная страна никого не пускает просто так, отчего-то подумалось мне. В другое время я бы не поступился своим статусом, приняв разумное решение обойти препятствие, но время поджимало. Рассуждать было некогда, преодолев сомнение, я по-мальчишески ловко, перемахнул через забор и угодил в сугроб, набрав целую охапку снега за шиворот и за голенища ботинок. Когда мы в детстве играли в войну, такие маленькие неприятности случались часто, а под градом снежков некогда приводить себя в порядок. Я вскочил на ноги и, не отряхиваясь, побежал. Отмахав с полквартала по тракторной колее, поминутно спотыкаясь, я выскочил на улицу Труда, одну из центральных, а потому асфальтированную и очищаемую от снега. Внезапно я понял, что когда-то уже шел тем же самым путем. Это было как дежа вю: наложение воспоминаниий на действительность. Снежные холмы стали вдруг землисто-серого цвета, а надо мной вместо луны вспыхнуло, горячее и низкое, вечернее солнце степи. Я вспомнил, что видел это во сне и что этот сон снился мне уже много раз. Это была та же самая улица, по которой я шел, Труда, только такой, какой я видел ее в детстве, когда кусты сирени были недосягаемой высоты. По этой улице в пятом классе я ходил в школу. Там, где сейчас стоят железные ящики для мусора, раньше был выжженный солнцем пустырь, из которого торчало чахлое деревце. Оно и сейчас там. Заросли карагача, вдоль тротуара, в которых мы устраивали засады в детстве, выкорчевали, сделав платную парковку, хотя интерес для нас они потеряли раньше, еще тогда, когда их обнесли оградкой. Оградка была низкая, мне сейчас по пояс, но после этого они навсегда утратили таинственность и притягательность и превратились в обычные пыльные придорожные кусты. Мы шли мимо них из школы, а они смотрели на нас, как заключенные концлагеря. Мы больше не хотели играть там; в нашем детском сознании сказочное не имело границ, а значит не могло быть партизанским лесом то, что имело границы. Мне стало тоскливо, а потом внезапно тепло и радостно. Как в детстве. Все проходит – это тоже, откуда-то взял я. Я по-прежнему бежал, но уже не потому что спешил, а потому что стало хорошо, отпустили все заботы. Мороз обжигал мне щеки и горло, поэтому, чтобы не схватить простуду, я сделал так, как делал в детстве – приложил пятерню ко рту и стал дышать через варежку. Мимо меня пролетела моя старая школа. Фасад отремонтировали, но выкрасили в тот же сифилитически-розовый. А вот и сарай, за которым я в пятом классе впервые попробовал курить! От затяжки я зашелся жестоким кашлем под дружный гогот моих одноклассников. После этого я не брал в рот сигарету вплоть до четвертого курса. Вон старый сарай на крышу которого мы забирались по стволам деревьев, росших прямо позади него, образуя над крышей полог. Помню, как мы смеялись над малышами, говоря, что там живет Баба Яга. Бежать было легко и радостно. Самым удивительным было то, что мне не встречались люди, хотя час был еще не поздний. Воспоминания возникали одно за другим, образуя бесконечный поток образов и ассоциаций. Здесь за поворотом должна быть колонка, на которую я ходил за водой, так и есть, стоит еще. За гаражами раньше кололись наркоманы. На старом тополе раньше висела тарзанка, а вон яблоня, где я сделал балаган из старых досок и коробок. Здесь раньше жил хулиган, которого мы дразнили «Пися», теперь он уголовник. Где-то рядом жил дядя Ваня-алкаш, однажды он по пьяни ходил без штанов, потом его отравила жена и забрала себе дом. А вот здесь мы нашли грачонка, выпавшего из гнезда, и отнесли домой к Кате, но бабушка все равно потом выкинула его. Сколько же историй хранят эти дворы, сады, гаражи! Под каждым кустом живет своя история. Каждый угол легендарен. На кирпичах домов из-под свежих надписей баллончиком «Эмо – чмо!» проглядывают старые, «Цой жив!» и «Маша + Саша…», нацарапанные гвоздем, когда мир был большим. Родители и воспитатели, побитые и замороченные жизнью, во все времена твердили, что детство – это важный этап в формировании взрослой личности. Об это написано во всех учебниках по детской психологии и педагогике. Детский разум считается незрелым, наивным неспособным, понять большую жизнь. Мои старики, говорившие раньше «подрастешь - поймешь», говорят теперь говорят «вот доживи до моих лет…». Как хорошо, что я не принимал эти слова близко к сердцу, когда смотрел с друзьями, как солнце играет на закате в окнах домов. Как хорошо, что я придавал значения словам злого старика, прозванного Котом, говорившего отважным рыцарям, сражающимся с лопухами саблей-прутиком «Коту делать не хрен - он яйца лижет!». Детство это не темная прихожая, пройдя которую оказываешься на балу взрослой жизни. Детство – это большой светлый храм, священное и заповедное место, куда нет хода взрослым. Оно свято и самодостаточно. Я свернул в свой старый двор, от него было рукой подать до вокзала. Во дворе я замер. Я остановился, как вкопанный, и смотрел на разрушенную снежную крепость: какие-то мальчишки не пожалели сил, чтобы построить это чудо посреди двора. Потолок был продавлен, словно на нем танцевал пьяный медведь, стена пробита, в образовавшийся кратер кто-то выбросил новогоднюю елку. Сердце замерло, сжалось от смертельной детской обиды. Раньше зимы были не такие снежные, как сейчас, поэтому мы не могли строить снежный городок. Зато летом, когда чей-нибудь добрый отец покупал машину песка, это становилось целым событием в жизни двора. Самое лучшее время для игр в песке было в первые дни, когда песок был влажный и лежал горкой. Тогда мы могли рыть в нем норы, туннели. Мы вместе строили на вершине замок с развитой инфраструктурой. Вскоре от таких игр гора полностью разрушалась, однако мы не унывали. Тогда мы приносили из дома солдатиков, машинки, строили каждый себе базу из подручных материалов – особенно в цене были осколки шифера – и играли в штурм. Никто не обижался, если на утро одна компания разрушит постройки, оставшиеся после другой. Это было в порядке вещей. Новый день – новая игра. Но однажды появился хулиган. Он приехал с отцом на лето к бабушке откуда-то из крупного города, чуть ли не из Москвы. Никто не знал, кто был отец, но мы называли его «новым русским» за дорогую иномарку и за то, что он был редкостный грубиян, постоянно гонял нас, как цыганят, однажды даже ударил кого-то по лицу. Чужак, который был старше нас, величественно разъезжал по окрестностям на дорогом спортивном велосипеде, отгородившись от внешнего мира темными стеклами очков и наушниками плеера. Однажды он проехал прямо через центр наших построек. Проехал, даже не обернувшись, подчеркивая тем самым свое презрение. В нашем сердце тогда впервые загорелось темное чувство ненависти и несправедливости. Побить его мы не могли он, кажется, занимался карате, во всяком случае, местная шпана его побаивалась, что заставляло его прямо-таки раздуваться от гордости. К отцу жаловаться тоже не имело смысла. Мы решили наказать его сами. Откуда только в детских головах такая смекалка? Посовещавшись, мы пришли к выводу, что он приедет сюда еще раз. Стараясь оставаться незамеченными, мы притащили откуда-то осколок бетонной плиты, насыпали поверх красивую горку песка, а чтобы у него не возникло подозрений, украсили ее разным блестящим мусором – чем мы никогда не пользовались в своих играх – мол: детишки сделали куличик. И ушли. На следующий день он не вышел, а на том месте, где мы играли, красовался смачный след от падения. Как мы узнали позже, он поставил себе хорошую восьмерку на переднее колесо, за что отец, не слушая его оправданий, жестоко выпорол его и запретил выходить на улицу вплоть до отъезда. Нам стало даже жаль его. Не знаю, сколько по времени я стоял в ступоре, да только понял я, что по времени мне уже давно пора быть на вокзале. Дома оставалась жена, Гузель, которая носит под сердцем нашего ребенка. Мы познакомились всего год назад и практически сразу обвенчались. Невозможно было не полюбить ее, ведь чище человека на свете найти сложно. Когда я впервые увидел ее, она рассматривала красивую гусеницу, сидевшую на листе березы. Мне до сих пор непонятно, почему люди так боятся быть естественными. Наверное, потому, что боятся самих себя, потому, что боятся сами себе признаться, что хотят именно этого, а не чего-то еще. Как может быть смешно хранить невинность для того единственного мужчины, который станет твоим мужем? Как может быть стыдно не иметь любовницы? Кто может стесняться любить искренне? Мерзкая привычка бежать себя, оправдываясь какими-то правилами, сродни викторианскому лицемерию, попахивает мазохизмом. На вокзале уже объявили посадку, когда я, запыхавшийся, выбежал на перрон. Народ уже вползал в вагоны. Я поверил, что не опоздал, лишь когда в тамбуре проводник взял в руки паспорт и билет. Я прошел в свое купе. Я не спешил стелить постель и сел возле окна. Поезд тронулся. Я понял, что уже начинаю скучать по своему другу, у которого я задержался тем январским вечером. Сашку Шпенглера, прозванного за фамилию «Штирлицем», я не видел со школы. Мы были не разлей вода, кореша, как мы сами себя называли. Нам обоим нравилось, как звучит это слово. Сашка всегда имел отличное чувство языка, возможно именно поэтому он и пошел после армии (служил он в Гудермесе) в пединститут. Теперь он серьезный, солидный, учит детей русскому и литературе, ходит в галстуке и пиджаке, и даже носит бородку, но как был раздолбаем, так и остался. На факультативах рассказывает про Летова, Янку, Кузю и иже с ними. Живет с родителями… Поезд уносил его все дальше, прочь от этого города, прочь от этого перрона, прочь от этого памятника Ленину. Как-то во время предвыборной кампании с постамента этого памятника выступал Жириновский, они с другом пришли посмотреть на него, как на клоуна. Сашка тогда уже писал стихи и написал про этот случай сатиру. Вот уже и мысли потянулись досужие, дорожные... Завтра кончался отпуск, завтра дела… Много, много важных дел… Одна лишь селена, титаническая и прекрасная, так и останется в его памяти, и всякий раз в полнолуние вспомнится ему это нечаянное путешествие в страну детства. И как последний аккорд этого путешествия звучали в его ушах аккорды группы «Церковь детства», рождая в его груди смутное чувство прекрасной грусти.