Арт-студия "Вереск"

Планетарный редуктор

Lev — Fri, 05 Dec 2014 12:12:03 GMT

Предисловие

Я шёл за молчаливым человеком в очках, маньячной внешности, как выяснилось потом, хорошим малым. Будем называть его в дальнейшем просто Геолог, потому что он геолог. Мы зашли в купе, где уже сидел Кавказец – молодой парень из Туркменистана угрожающей внешности. Я снял штаны. И одел шорты. Через несколько минут к нам в купе пришёл Череп – молодой человек с пробитой и залатанной головой. Правый глаз у него совсем опух, на лбу была вмятина и какие-то зелёные швы. Вскоре к нам присоединился ещё и Бульдог – горячий мужчина 54-х лет с хвостиком, по своему внутреннему миру подобный обсидиановой статуэтке. Но наша компания была бы совсем неполной без Солдата, который пришёл позже всех и сразу завладел инициативой. И ещё: Бульдог и Череп отлично знали друг друга. «Ё…ный стос» - первое, что произнёс Бульдог, увидев покалеченного товарища, который почему-то (это больше всего интересовало Бульдога) ехал без конвоя. Бульдог к тому же настойчиво утверждал, что его подставили, а Череп улыбался и молчал. Поезд тронулся. Что ж, уважаемые читатели, таков расклад сил, делайте ставки, кто из нас доживёт до последнего дня пути.

Глава 1. Разговор с солдатом

Любимая девушка должна не тянуть, а радовать. Хотя, в общем-то, она никому и ничего не должна. Дети Солдата сменили уже шесть школ, а он шесть гарнизонов. Добрую половину ночи мы беседовали о жизни и любви. Я искал, Солдат находил. Он долго служил в Средней Азии, его ждала семья, а я думал о своих подругах. Утром Солдат ушёл.

Глава 2. Преступление раскрыто

Ночью пришла полиция. Какой кошмар! Оказывается, мы всё это время ехали с преступником. У Кавказца истёк срок миграционной карты, а когда он покупал семечки, угощая нас, проводник, видимо, увидел у него деньги и решил раскошелить. Нет, я не боялся мести за семечки, нисколько, просто мне было неудобно. Мир криминала и всё такое. Тягостно пережил я эту ночь.

Глава 3. Молчание Черепа

Череп молчал. Сидел, улыбался и молчал.

Глава 4. Тапочки Бульдога

Ночью произошло легендарное. Кавказец, собравшись в туалет, одел тапочки Бульдога. Ситуация сама по себе не предвещала ничего хорошего. Бульдог же, как и полагается в подобных случаях, проснулся (хотя, естественно, в других ситуациях он спал как убитый) и, о ужас, не обнаружил свои тапочки не то чтобы на месте, а вообще нигде. В его положении мало кто бы обрадовался. Я же, как апологет впечатлений, предвкушал сцену возвращения Кавказца. Бульдог в таких ситуациях ошалевал. Но пока что он сидел без тапочек с опущенной низко головой так понуро, будто бы
его избили пыльной подушкой. И тут, о чудо, к нему идут его тапочки. Подняв безумные глаза, он увидел Кавказца. И началось. Тема тапочек стала на следующий день животрепещущей. И, хотя я понимаю весь размах личной драмы Бульдога и даже в определённой степени до сих пор сопереживаю ему, всё-таки сам факт некоторого сужения пространства для интеллектуального общения, замкнутого теперь на одной, пусть и, несомненно, важной теме тапочек, меня немного огорчал.

Глава 5. Система образования

Впрочем, горевал я недолго и совершенно зря. Во второй вечер нашей поездки мы с Бульдогом устроили спор об образовательных реформах. Не буду вдаваться в подробности, скажу только, что это ни к чему хорошему нас не привело, так как, увы, уровень аргументации моего оппонента оказался в духе: «Я никого не слушаю. У меня есть своё мнение, и я, независимо от его правоты или неправоты (или хотя бы даже логической убедительности), при нём и останусь». С другой стороны, я произвёл приятное впечатление на Геолога.

Глава 6. Прощание с Геологом

Наследующий день нас осталось двое. Все остальные словно бы растворились в утренней туманной пелене (есть ещё гипотеза, что они, возможно, просто вышли на ночных станциях). Двое: я и Геолог. Мы рассуждали о жизни, а именно о пользе и вреде таможни, а затем вскользь коснулись тем более узких и профессиональных, моих и его (не буду утомлять читателя подробностями). Прибыв к месту, мы, как старые друзья, попрощались и вышли из поезда. Увы, не помню, кто за кем.

Эпилог

Думается, читатель к концу нашей истории имел полное право заскучать и чтобы его немного
раззадорить, подарю ему на десерт несложную загадку. Так вот, ехали мы из столицы, но куда же? А вот… Догадайтесь сами. Я скажу только: «В русскую Бразилию!» Там винно-жёлтые топазы и алмазы среди лесов и золотоносных песков.

Сергею Колесниченко

Дом № 0

Lev — Fri, 05 Dec 2014 11:56:57 GMT

Оставалось всего несколько часов. В этом последнем чёрно-белом городе шёл дождь. Я стоял поздним вечером на перекрёстке, промокший, с помятой картой в руках. Всё прошло. Хотелось только найти её. Я забыл о прошлых обидах, которые рассеялись перед лицом грядущей вечности. Капли дождя жадно стекали с волос, словно предчувствуя конец космического круговорота. Я знал, что найти её почти невозможно, но на карте неожиданно появилась отметка – дом № 0. Странное, должно быть, место. Нужно пройти вправо до самого конца улицы. Я не успел обрадоваться, как уже оказался около подъезда. Дом размером с планету. Старый, как ржавый забор; чистый, подобно больнице для душевнобольных; тусклый и мерцающий внутри. Хранительница, едва услышав мой вопрос, улыбнулась и сказала, куда нужно идти. Я поднялся по лестнице и встал у стены. Вот и её комната. Стало легко. Она вышла очень бледная и прошла мимо. Я догнал её и говорил, но она не слушала, а я всё повторял что-то очень важное. В конце концов, она повернула голову – мы встретились глазами и больше не нужны были слова. Последние минуты мы сидели у окна; я нежно пальцами собирал слезинки на её щеках. В мыслях были планы, которым уже не сбыться никогда. Мир расплывался вокруг, его будто бы смывало разноцветным дождём, в каплях которого медленно таяло наше вновь обретённое счастье.

Знак качества

Lev — Tue, 11 Dec 2012 11:32:29 GMT

Знак качества

***

Идёшь вечером за одной звездой, единственной, а она всё куда-то от тебя убегает, не хочет быть рядом... А потом закроешь глаза на секунду, откроешь - и уже звёздное небо... и где была та звезда? а затем всю жизнь её ищешь, ошибаешься, злишься, радуешься и веришь... а она может быть уже погасла... или упала... а ты даже и не успел загадать желание.

*

Я мечтал сидя у окна. Много всего вспоминалось. Разного. Очень разного. Лица, голоса, прерывистый бег и тихое ожидание: то вечер, то утро, меня бросало то в жар, то в холод. И пустота вокруг. Всё это прошло.
Я искал глазами, но ничего не чувствовал, кроме… фрагментов старого диафильма прошлой жизни в моей голове. Красиво, но цвета забыты, я помню только оттенки, а вокруг всё чёрно-белое. Завтра пройдёт, я знаю станет легче или тяжелее, но кто-нибудь раскрасит мой мир, не так как хотелось бы, но в свою палитру, и я, счастливый, опущу голову, покорившись ярким цветным мазкам нового дня. А вечером опять буду мечтать, сидя у окна. Снова и снова. Всегда.

Обыкновенный гвинейский таракан

Lev — Tue, 11 Dec 2012 10:42:53 GMT

1

Когда Джон Малкович садился в самолёт он не заметил абсолютно ничего странного – всё как обычно, небольшая ручная кладь, помятые джинсы, набухшие от полезных вещей карманы и целая кипа грязных и чистых мыслей в голове. Место его было рядом с иллюминатором. Справа от Джона приземлилась грузная леди – Елена, с опухшими глазами, огромными плечами и почти без зубов, сзади на голове у неё была заплетена косичка с черепаховой заколкой, на ногах – туфли с огромными каблуками и взгляд как у остервенелой коровы – Малкович уже привык и не к таким соседям. Позади от Джона уместилась милая семейная парочка с пухлым как одуванчик ребёнком. Глава семьи – небритый, видимо, стильный мужчина долго усаживал ребёнка, а жена поправляла бретельки на блузке. Ближе к хвосту самолёта расположились два здоровенных амбала, крайне традиционной ориентации, настоящие аборигены патриархального общества. Неподалёку от них слева сидели две женщины – одна помоложе, другая постарше. Самая взрослая из них что-то назойливо объясняла молоденькой, а та краснела как кровавая мэри с перекисшим томатным соком. В хвостовой части уместился угрюмый пенсионер, свадебный генерал, транспортируемый кем-то и куда-то для очередной официальной церемонии – он постоянно почявкивал и сопел, чем вызывал раздражение у женщины средних лет, сидевшей неподалёку с маленькой бойкой девочкой на руках. Малкович устроился поудобнее, и надел наушники от плеера – он старался не замечать как грузная леди-соседка всё плотнее прижимала его к иллюминатору, но когда её огромная рука начала скользить по его коленке всё ближе к филейной части тела, Малкович ненадолго задумался, но потом опять погрузился в себя. Елена впрочем, не унималась, поглаживала своего пленника и слегка заметно про себя рычала, подобно тигрице. Малкович привык к вниманию женщин и почти не беспокоился – бывало и не такое. Да и вообще внимание женщин – в любом случае лучше внимания мужчин: этот принцип успокаивал Малковича в последнее время, так что, в конце концов, он сделал вид, что заснул, а Елена отступила.
Семейная парочка расшумелась, стюардесса принесла какие-то леденцы и их сынишка вроде бы затих, тая надежду на новые сюрпризы, а родители успокоились. Амбалы обсуждали неплохие ножки стюардессы, но вынуждены были отметить почти полное отсутствие бюста, который они надеялись испробовать в ближайшем туалете. Свадебный генерал на несколько секунд проснулся, посмотрел удивленным взглядом, словно бы спрашивая: «где я», но потом успокоившись, видимо не найдя ответа и поняв всю бесполезность поисков, снова задремал: в снах ему не было ещё и двадцати и сон был для него более реален, чем окружающие люди. Две девушки не унимались и теперь уже молоденькая что-то настойчиво объясняла взросленькой, посматривая на мускулистых парней, которые начинали уныло помаргивать девушкам – так, видимо, зарождались отношения. Елена не оставляла надежд овладеть Малковичем, она легонько облизала его ухо и нос, прикоснувшись к губе. Несмотря на тошнотворный аромат нечищеной ротовой полости, Джон смирился и вёл себя тихо, осознавая, что в случае активного сопротивления ему придётся совсем туго. Рука Елены нащупала что-то продолговатое выше колен у Малковича, и Джон понял, что дело плохо. Впрочем, он уже был готов и к этому, как бы во сне сделав пару движений, он выронил из кармана упаковку освежающих конфет, которые привлекли взгляд Елены. Он знал, она попробует их и будет не так противно, Елена ведь как все. Но она передала их мальчику сзади, и Джон осознал всю плачевность своей ситуации, из глаз невольно начинали проступать слезинки.
Амбалы отправились в туалет испытать стюардессу. Та невольно подчинилась и через минут десять вышла вся растрёпанная, но немного счастливая, обтёрла губы и поправила костюм аэрофлота. Амбалы явно выдохлись и почти не обращали внимания на двух женщин, с которыми начинали строить вполне конструктивные отношения. Те, впрочем, неожиданно заснули под аккомпанемент причавкиваний свадебного генерала. Малкович смог сдержать слезы и даже заснул по-настоящему, что заставило Елену на время прекратить попытки обесчестить Джона. Тишина наступила в самолёте.

2

Только лёгкое потрескивание в сумке Джона Малковича нарушало тишину. Вскоре из клади показались два небольших усика, а за ними щуплое тельце – это, несомненно, мог быть только гвинейский таракан – все остальные варианты исключались за несостоятельностью. Он открыл небольшой ротик и поглотил пару соринок на полу, что осталось незамеченным, но таракан не унимался. Он принялся грызть туфли Джона, а затем расширил пасть и поглотил всего Джона Малковича сразу и целиком – таким образом, Джона Малковича не стало, он умер, видя, возможно, счастливые сны. Таракан, слегка кряхтя и разваливаясь в разные стороны, жирным пузом начал наступать на Елену. Та, заметив опасность, нанесла мощный удар таракану под дых, но тот только слегка покачнулся, рыкнул и бросился в атаку – Елена тоже покинула бренный мир. Таракан не унимался, поглощая ряд за рядом. От пары дамочек остался только хриплый писк. Семейная парочка, ребёнок, женщина с девочкой, все – стали оплотом разнузданного гнева беспринципного насекомого. Робкие попытки амбалов надрать пятую точку гвинейцу оказались безуспешными, а эпилог их борьбы – попытка скрыться в туалете – окончился полным фиаско, таракан поглотил их вместе с дверью. Свадебный генерал воспринял таракана как должное, попытался даже предъявить ему какие-то документы доисторического образца, но тот не внимал уведомлениям, жадно поглощая всю материю и сущность. Когда кончились члены экипажа и пассажиры – гвинеец начал пожирать металл и акт сей разрушительной пьесы кончился громким амом – таракан поглотил самолёт целиком, повалился с огромной высоты на землю, приземлился, прочистил пасть и отправился навстречу приключениям.

3

Дух Джона Малковича витал недалеко от самолёта. Он то опускался совсем близко к земле, то поднимался над поверхностью. Джон наконец-то освободился от своих мужских обязанностей. Возможно, дух Елены и витал где-то неподалёку, но он уже не пугал, не хотелось больше плакать – было легко и приятно. Вскоре объявились и духи других пассажиров – причёсанные, умиротворенные. Потом стали приобретать очертания духи вещей – сначала двери в туалет, как самой активной зоны путешествия, потом духи сумок, двигателей, крыльев. Воспрял и свадебный генерал. Никаких церемоний, медали больше не отягощали его усталой старческой груди. Джон Малкович и компания обрели счастье.

4

Гвинейский таракан не унимался. Он разросся сначала до размеров огромного глубоководного моллюска, а потом, пожирая всё на своём пути, превратился в целый континент. Стонали города и сёла, но таракан был неудержим. Гвинеец поглотил всю планету, а потом и луну. Солнечная система стала содержимым необъятного желудка. Были поглощены галактики и весь космос. Только после этого гвинеец заснул. В мире не стало ничего, кроме таракана, который был всем. Но где же тогда был Джон Малкович?

5

Духи летали над телом огромного гвинейского таракана и не знали, что это был огромный гвинейский таракан. Маленькие и большие – они кружились и не замечали, что подобны мотылькам над пламенем свечи. Гвинейский таракан пошевелился во сне, а через час проснулся ментально другим существом. Он теперь видел кружащих над ним духов, начал ловить и есть их. Наступила вселенская паника. Через день все духи были изловлены и съедены кроме одного… духа Джона Малковича.
Таракан гнался за ним, пожирая на своём пути пространство и время, не оставляя ни жизни, ни смерти – только гнетущую пустоту ненасытной утробы, глухую бессмысленность, нечто что не имеет названия ведь даже слово «ничто» значит куда больше. Дух Малковича уже почти выбился из сил, таракан настигал его, пасть разверзалась, но Джону удавалось в последний миг выскользнуть. Когда таракан поглотил всё пространство вокруг, Малкович понял, что оказался в ловушке – он закрыл ментальные чакры и приготовился к чему-то беспредельному. Но таракана и Малковича разделяло время. Гвинеец не задумываясь, пожирая всё вокруг, поглотил и время, считая его вполне пригодной пищей. Времени не стало, и Джон Малкович оказался спасён. Для того чтобы поглотить Джона таракану нужно было время, но его не было вне таракана. Как ни старался гвинеец выплюнуть его из себя, как громко ни отрыгивал, время уже прошло сквозь каждую его жилу, каждую частичку и гвинеец начал стареть на глазах. Джон Малкович видел, как поседели усы гвинейского таракана, обвис его живот, появились морщины на лице, лапы отвисли. Таракана начали одолевать болезни. Он умер, созерцая дух Джона Малковича и беспомощно шамкая бессильной пастью. Исчезла во вселенной жадная всепоглощающая энергия, наступил мир и покой, не стало власти и поглощения, во все пределы распространилась великая свобода. Дух Джона Малковича летал по бескрайним галактикам и пел песни новой жизни, нового зарождающегося и счастливого мира!!!

Вологда-1

Lev — Tue, 11 Dec 2012 10:21:50 GMT

Поезд. Темнело. Мы с Настей сидели на нижней полке первого купе и занимались всякими глупостями. То, угадывали надписи на быстрых обедах, то придумывали странные карточные игры без доли азарта и интеллекта, но при всём этом очень громко и заразительно смеялись. Было весело. По вагону сновала проводница – молодая, очень высокая, худоватая женщина с немного морщинистой кожей. А где-то в хвосте вагона жил парнишка по имени Костик – низенький, лет двадцати пяти человечек с очень странным голоском, слегка пищащим и дребезжащим. Ему очень нравилась наша проводница. Каждую свободную минуту он проводил возле чана с кипятком в ожидании своей возлюбленной, а когда она таки приходила, то Костик, упираясь лицом ей в грудь, начинал визгливым голосом рассказывать захватывающие истории о том, как поезда в былые времена сходили с рельсов, а он, конечно же, проявлял геройство и вовремя засовывал какой-нибудь штепсель в нужное отверстие и спасал таким отважным образом ситуацию.

Настя Костика терпеть не могла. Между нами, она называла его «Ромео» и мы всегда долго смеялись над его нелепыми попытками охмурить морщинистую проводницу.

Приближалась последняя наша ночная остановка – станция со вполне обычным названием «Вологда-1». Мы с Настей разложили карты на разные страницы книги и начали угадывать номера. Бесполезнейшее занятие. Последняя карта досталась мне – червовый туз, Настя подписала его мне на память, а я ей оставил пару предложений на помятом листочке бумаге. В вагоне стало совсем темно.

Поезд остановился и мы, взяв по сочному зелёному яблоку, вышли на перрон. Вологда оказалась мрачным местом. Люди были какими-то чужими, уставшими от жизни, бежали куда-то, все немного растерянные, то ли взволнованные, то ли просто спешащие. Наш «Ромео» как всегда нервно покуривал у входа в вагон, ожидая свою «Джульетту». А она всё не выходила. Так и не вышла. Поезд тронулся, мы с Настей встали у окна и смотрели на ночное небо. Костик всё ещё надеялся на чудо. Минут десять он переминался с ноги на ногу возле купе проводницы, но дверь так и не открылась. «Ромео» ушёл и больше в этот день не возвращался.

Настя легла спать, а я ещё немного посидел на нижней боковушке. Всё думал, мечтал, не помню уже о чём. Из окна – почти ничего не видно, кроме ярких огоньков, мерцающих где-то вдалеке, и безумно быстро сменяющихся зелёных стройных деревцов. Интересно, а если бы у Ромео и Джульетты не было взаимной любви, смог бы тогда Шекспир написать свою повесть? Наверно, бы смог… Но только тогда финал получился бы ещё печальней!

Я прикрыл Настю одеялом, которое слегка сползло на пол, залез на свою верхнюю полку, уткнулся лицом в стену и крепко заснул.

P.S. Никогда в своей жизни я больше не видел Настю и, наверно, не увижу. Наши жизненные дорожки разошлись навсегда. Лишь иногда, поздно-поздно вечером я достаю странного червового туза и читаю на нём: «22:47, В-2, М-1, От Анастасии Льву, В добрый путь», а в самом-самом уголке стоит её подпись…

Ананасовый дождь

Lev — Mon, 10 Dec 2012 15:05:35 GMT

Высота…
Говорят, там свобода,
И когда по ночам
Чьё-то тихое сердце
Ожидает восхода,
Там гремит раскатами гром.

Поверьте мне на слово, таких как она процентов восемнадцать, а таких как я не больше десяти – так, во всяком случае, говорит моя природная скромность. Товарищ же Кохановский утверждает, что «решение какой-либо конкретной проблемы есть существенный момент развития знания, в ходе которого возникают новые проблемы». Одна девочка так и вовсе заявила: «В Дании что-то прогнило и ничего более». Понимаете весь трагизм: ничего более. Правильно она сказала, только ошиблась, ведь виной всему ананасовый дождь.

И вот она та самая, каждая почти шестая и я – почётно каждый десятый встретились и поняли, что мы такие единственные. «Что же ты со мной делаешь?» - спрашивал я её, то молча, то вслух. А она, настоящая мечта с вафлями, отвечала наивно вопросом на вопрос: «Почему?» Потом она преображалась, взрослела на глазах и говорила: «Я хочу играть на настоящем поле твоей души». «Но там реконструкция» - срывалось неуверенно с моих губ. Мы могли часами рассуждать о размере жизни. То она, как поле с высоты – маленькая, хоть в ладошку сожми, а то огромная, необъятная – так что глаза разбегаются. Мы уже почти было перешли от хаоса к затмению, как без предупреждения синоптиков полил ананасовый дождь, и чёрный ворон наших гнетущих сомнений превратился в пар. Жизнь сжалась в один единственный миг; мы летели, не отрываясь от земли. Странно, очень странно: мы совсем даже не промокли, а ананасовый дождь всё усиливался – жёлтый такой, как кусочек солнца и немножко терпкий. Везде какие-то новые запахи – детские, ароматные. Всё вокруг – радостное. Воздух почти как прохладная вода в озере. Летишь – плывёшь и не знаешь, кто ты, знаешь только, что счастлив. Последние капли с неба – ловишь их, нежно трогаешь и чувствуешь, что небо уже внутри тебя. Всё становится просто, ясно и понятно, а дождь тем временем уже перестал. Вечереет. Весна заканчивается. Это был последний наш день вместе.

Двоё влюблённых на чашке.
Признание, но из фарфора.
Тихо…
Никто не узнает моей тайны,
Никто и не спросит о ней,
А я и не стану рассказывать.

Светит лампа. Погода ясная, хотя и ночь. Уже настоящая, тёмная полночь. Всё прошло. Всё прошло и ничего более. Понимаете весь трагизм: ничего более. Но мне радостно, я улыбаюсь. Да-да, ничего более, кроме кусочка неба в душе и счастливых ананасовых снов.

А у меня в Дубае есть 9 сестёр

Lev — Mon, 10 Dec 2012 15:02:54 GMT

«У меня в Дубае есть 9 сестёр, а у каждой из них по дому с 9 комнатами»: - так любил начинать свой разговор молодой иранец Хусейн, сидя с нами на побережье Средиземного моря. Прямо как в сказке, в тридевятом царстве, в тридевятом государстве… Только не верилось почему-то, что у молодого администратора захудалого отеля на обочине есть столько всего… Он любил смотреть в глаза, как и все обманщики, называл нас лучшими друзьями, угощал пивом и никогда-никогда не курил. Хусейн говорил, что ему недавно исполнилось двадцать лет. На побережье его любили – здоровались, улыбались или только делали вид?

«Если кто-нибудь из моих родственников начнёт курить, то я непременно выхвачу изо рта сигарету», грозным голосом полушутливо на ломаном английском в ещё более ломанном мною переводе изъяснялся этот ближневосточный деспот. Он очень любил мотоциклы и оружие, ненавидел американцев, выражаясь очень жёстко: «А вы бы любили людей, которые просто так убивают детей вашего народа?»

Он был большим охотником до женщин. Ему нравились наши русские девушки, но перед ними он любил делать вид пуританина, рассказывал потрясающие истории о том, как девушки при знакомстве сами засовывают незаметно в его карманы презервативы, а потом весь вечер страстно подмигивают. Он же как истинный праведник выбрасывает презервативы и прекращает всякое общение.
«Одна девушка показывала мне татуировки: на шее, на груди, на бёдрах и ещё в одном месте – pussy, pussy, pussy»: невероятно визгливо и отвратительно заканчивал эту одну из любимых своих историй иранец, говорил что жмурился и не смотрел. Зачем только?

Хусейн много танцевал и был любимчиком ночных клубов, приносил нам ночью и ранним утром бесплатную воду прямо на улицу баров.

«Не надо грустить. Жизнь ведь одна. Мой друг смертельно болен раком, но до сих пор работает и каждый день улыбается, радуется и берёт от жизни всё. Ни одной минуты грусти, никогда», любил повторять иранец свой жизненный девиз когда кто-нибудь немного приунывал.

Вся его философия казалась мне чрезвычайно правильной, правильной настолько, что превращалась в избитые наэлектризованные штампы стандартного прогрессивного паренька, далекого от примитивности и стремящегося к идеалу, но уже и этот типаж изрядно поизносился в моём воображении. Слишком правильные фразы, слишком близкие слова для человека, которому можно и хочется поверить.

«Я всю жизнь помогал своей матери, для меня – она главный человек в мире, никогда её не оставлю, никогда»: - добавлял Хусейн в то время, как у меня в голове вертелись всякие странные мысли.

«Когда на моих глазах один англичанин стал приставать к молодой девушке, а та не хотела секса, то я набил ему морду. За одну минуту уложил его, всё лицо было в крови. Я опытный боец»: - говорил Хусейн. Я полушутливо иронически переспросил: «Ровно за одну минуту??». Он ответил что-то очень смелое и утвердительное.

Хусейн был великолепным экологом. Даже скорлупки от орехов не позволял выбрасывать на пляже. Весь мусор ложился в комфортный мешочек и выносился в бачок неподалёку.

«У меня отличная физическая форма. Тренажёрный зал – мой второй дом. Потрогайте мой пресс»: - регулярно предлагал свой втянутый животик нашим молодым девушкам юный, но очень богатый иранец.

«Я буду ждать вас после полуночи. И никак не раньше, ведь весь день я в поте лица тружусь. Только после двенадцати»: подытоживал обычно Хусейн.
После моей поездки в Эфес, всё изменилось и мне были неизвестны причины. Одной из наших девочек яко бы стало плохо в одну из ночей моего отсутствия. Романтичная прогулка с Хусейном той ночью видимо прервалась. Он больше не приходил и упоминать его имя стало признаком плохого тона. Как мог такой порядочный человек сделать что-то предосудительное?

Вечером перед вылетом я возвращался из офиса по обмену валют. Хусейн стоял на своём привычном месте. Мы поздоровались, обменялись рукопожатиями, сказали несколько общих фраз. Он как всегда назвал меня лучшим другом – издержки иранской культуры, не более. Я пригласил его к нам – издержки славянской вежливости. Он пожелал удачного полёта – издержки международной солидарности. И мы попрощались. Я больше не оглядывался, и больше не встречал Хусейна. А может быть, я вижу какую-то его часть каждый день в зеркале?

Так возник Голливуд

TEONANACATL — Thu, 18 Nov 2010 18:39:33 GMT

На далеком западном побережье Северной Америки жило два простых ковбоя – Джо, отец и сын, Джо Старший и Джо Младший – два отважных бездельника, два жестоких всадника, две одинокие души.
Джо Старший прибыл из родной Англии сюда, когда ему было лет двадцать, точно свой возраст он не знал, ибо родился в трущобах, родителей в глаза не видел, и видеть бы, честно говоря, не хотел. Не видя перспектив дальнейшего роста, карьерного, разумеется, сам-то он вымахал за два метра, Джо Старший (хотя он тогда никаким старшим и не был) решил круто изменить жизнь – сменить пейзажи мокрых английских портов на сухие холмистые равнины Америки. Прибыв, на заокеанский континент, Джо стал простым-препростым разбойником, то есть, извините, ковбоем, конечно. Ковбой звучит точнее. Вся разница собственно в том, что разбойникам есть, кого грабить, а ковбоями являются те разбойники, которым грабить уже не кого, поэтому они становятся очень крутыми, начинают грабить друг друга, становятся очень злыми и селятся где-нибудь в долине реки Колорадо, где и доживают свою непреклонную старость. Джо Старший как раз и был таким ковбоем. Молодость его прошла буйно, влюбился, правда, он сильно и один раз – отсюда как раз и появился Джо Младший. Но в силу своей безудержной злости и невероятной глупости красавица-жена недолго грела душу старшему Джо. Дело всё было в том, что к тридцати года, Джо сделался невероятным нервостеником, и всё бы ничего, если бы не одно но. Но это «но» было очень значимым. Просто-напросто Джо старший из-за своей безумной раздражительности при первой же ссоре хотел, следуя святым ковбойским традициям, застрелить обидчика – и здесь как раз и находилась главная проблема. Джо Старший начинал стрелять, подчиняясь безудержной злости ещё не достав кольт из кобуры, которая благополучно висела на поясе, пистолет, как вы, конечно, понимаете, был направлен дулом вниз, поэтому в одной из наиболее горячих ссор, Джо лишился своего, пусть и небольшого, но достоинства. Жена ушла, а сын остался.
Джо Младший унаследовал от отца самое худшее, он был безграмотен, глуп и всё в этом роде, в общем, всё то, что красит настоящего ковбоя. Этот человек, в отличие от папочки не выдался и ростом. Не лишён он был и добродетелей, например, славился тем, что после того как насиловал юных странниц, никогда их не убивал. Нельзя не сказать, говоря о достоинствах малыша и того, что он никогда не стрелял в спину – только куда пониже или в голову, разумеется (слово спина он понимал в силу своей необразованности очень дословно). Ещё Джо Младший немного умел рисовать – хороший был человек, добрый и творческий.
Испытав все радости и разочарования прибрежной жизни два ковбоя решили уединиться где-нибудь в течении реки Колорадо. Построив, небольшой бревенчатый домик, они поселились в нём и жили тихой уже совсем не ковбойской жизнью, лишь по ночам, вспоминая о былых подвигах.
У каждого из ковбоев была своя скаковая лошадь, своё ружьё, своя удочка и своя шляпа. Каждое утро ковбои ходили на охоту и рыбалку, редко удачно, ибо всегда делали это в одно и то же время, а вся дичь, явно превосходя двух незадачливых коровьих мальчиков, интеллектом, пряталась в эти часы от строгих и бесстрашных взглядов двух охотников. Хотя рыбу ловили неплохо, особенно всякую мелочь и были всегда сыты. Вечером ковбои ели то, что поймали и ложились спать.
В один прекрасный день, ковбои, как всегда отправились на охоту. Долго взбирались они по холмам колорадской долины, долго их взоры искали дичь, но ничего не находили. Рыбалка не удалась, о грибах и ягодах ковбои имели самое смутное представление, поэтому, дабы не рисковать, собирать их не стали. Злые и голодные они вернулись в свой бревенчатый домик. Солнце садилось. Темнело. Ковбои легли спать. Им грезились самые скверные моменты жизни. Джо Старший вспоминал, как однажды, в сыром лондонском подвале съел не менее сырую лондонскую крысу. Джо Младший думал об одной девушке, которая, не выдержав позора, после очередного проявления половой распущенности смелого ковбоя, повесилась на его же ремне. Страшно всё это, грешны они были, знали они это, переживали, и заснуть не могли.
Вдруг земля сотряслась, окно озарил яркий свет, ковбои соскочили с кроватей и увидели как нечто тёмно-желтое и очень тяжёлое повалилось на высокий холм неподалёку. Это было золото. Ковбои схватили мешки (они, конечно, не были уверены в том, что упал на землю благородный металл, но просто-напросто любили собирать всякую гадость, поэтому сумки брали с собой всегда), надели сапоги и бросились во двор. Долго взбирались они по высокому холму, на вершине его лежало золото, россыпи, безумные мечты безумного ковбоя… Они набили блестящим металлом всё, что набивалось и начали спускаться. История оказалась очень банальной. На одном из уступов Джо Младший поскользнулся и сорвался в пропасть, на острые камни. Джо Старший стоял на холме и долго думал. В силу своей полной безграмотности он вспомнил одну пословицу, но вспомнил её неправильно. Вместо «яблоко от яблони недалеко падает» ему почему-то пригрезилось «яблоня от яблока недалеко падает» и он, раскинув в стороны руки, бросился в объятия смерти.
Погибло два осколка колониализма, погибло два человека, кончилась целая эпоха.
Мораль сей басни очень проста: никогда не носите тяжести на голодный желудок, даже если вы самые отчаянные ковбои.
P.S. (post scriptum) Спустя полтора столетия два талантливых молодых человека нашли золотые россыпи на горах, окаймлявших колорадскую реку, именно поэтому здесь, а точнее немного западнее возник Голливуд.
P.S. (PosleSlovie) – Я прекрасно понимаю, что мой рассказ никогда не станет сюжетом известного фильма, тем более голливудского. Причин много. И слабый сюжет, и слишком яркие показные, но при этом несколько пустые образы главных героев, коих всего-то два, каждый из которых не достоин и строчки. Я сознательно писал так. Нет, это не недостаток творческого воображения, это не слабость композиции, это не примитивность сюжета, это просто самая обычная история, в которую мне почему-то хочется поверить…
Посвящается Кате Маркиной, моей любимой читательнице

Quod licet Jovi, non licet bovi

TEONANACATL — Thu, 18 Nov 2010 18:36:30 GMT

Эта история произошла ещё до истории. Она случилась настолько давно, что даже солнце начало забывать, да и помнить было, в общем-то, нечего…
Два странника, окутанные в звериные шкуры пробирались сквозь заросли к мрачному входу в пещёру. Один из них сильно хромал. На ноге его были намотаны куски животной кожи и листьев. Они лишь слегка прикрывали страшную рану. Ниже колен у этого человека всё было разодрано до кости. В кровавое месиво случайно попали личинки муравьев, их расплодилось там великое множество. Нога постепенно отмирала, страннику оставалось жить совсем недолго.
Вот уже они, двоя, стояли у входа, нервно переглядываясь. Наконец-то пришли. Это было то самое место, не приходилось сомневаться. Откуда они знали это, спросите вы? Просто-напросто два странника всю ночь шли по направлению к самой яркой звезде и как видим, не ошиблись.
Осторожно вошли они в пещеру. Было темно и влажно. Странники шли на ощупь, опираясь на прохладные стены руками. Боль в ноге всё усиливалась, ступать на неё стало практически невозможно. Муравьи стайками вылезали из-под повязки, у них было там целое гнездовье. Самое главное – не трогать ногу, странник знал это наверняка. Если муравьи будут чувствовать себя в безопасности и не станут жалить, то он ещё проживёт час-другой, а этого как раз должно хватить…
В пещере царила непроглядная тьма. Идти – только вперёд, чтобы не потеряться, только вперёд. Запоминать путь назад? Зачем? Одному из странников он уже наверняка не понадобиться. А второй, если достигнет своей цели, почти точно, сможет вернуться. Разве не так?
Нога начала отекать, струйки крови разогревали жажду муравьев, плодившихся сотнями. Вдалеке появился небольшой лучик света, скорее даже яркое пятнышко, вздымающегося пламени. Странники, кажется, нашли, что искали.
Послышался рёв. Это был пещерный медведь. Неужели не дойдут? Неужели какое-то животное сможет остановить этот смелый шаг, вызов самим богам. Смутный тёмный силуэт со сверкающими глазами не промахнулся. Его острые зубы впились в ту самую злосчастную ногу. Пещеру озарил крик, страшный, как и всё здесь. Запахло смертью. Смерть и до того витала в воздухе, но она пришла всего лишь на час-другой раньше положенного срока. Медведь явно поспешил. Он было уже разодрал ногу на части, но сотни или даже тысячи муравьев начали жалить. Они жалили зверя в нос, язык, глаза. Через минуту он ослеп, дико взревел. Странник подергивался в смертной агонии. Кровь, везде только кровь и смерть.
Вот он, тот самый огонек. Второй наш герой подходил всё ближе и ближе к цели. Через минуту он оказался в просторном зале, посреди которого из земли вырывалось пламя. Огонь, тот самый огонь, который люди ещё не умели получать, горел здесь с незапамятных времён. Странник в безумном припадке упал на землю. Вскоре он оправился от исступления и решил взять огонь, отнести его в своё племя. Но чем можно охватить пламя? Огонь свободен. Странник не знал, но чувствовал это. Он взял длинную палку, намотал на неё остатки шкур и поджёг. Яркая вспышка и свет факела проявили на стенах удивительную мозаику. На ней был изображён человек, прикованный к скале. Лицо его выражало страшные муки. И только сейчас странник заметил, что в этом зале нет потолка, или он был настолько высоко, что свет не доходил до туда. Над головой послышался птичий крик, где-то выше взметнулась тень крыльев и тут же исчезла.
Странник крепко сжал в руке факел – он обрёл огонь и владел им, как казалось, навсегда. Уверенной поступью человек зашагал к выходу. По пути назад он мельком взглянул на умершего спутника. Тот лежал у стены, и лицо его выражало то ли счастье от смерти, то ли усмешку, злобную усмешку. Странник твёрдым шагом пробирался назад. Вот выход. Выйти суждено было только одному. Факел горел всё ярче, предчувствуя свою скорую гибель. Небо сверкало искрами, шёл сильный дождь. Человек вышел из пещеры и встретился лицом к лицу со стихией. Крупные капли дождя падали на факел с невероятной быстротой. Странник в порыве безумного страха, пытался закрыть свой огонь, сначала руками, потом телом. Свет растворялся в воле небес. Человек терял свою мечту, он прижался лицом к потухающему огню в надежде сохранить его. Загорелись волосы, ресницы, выгорели глаза и язык, но огонь потух, небо сделало своё дело. Ослепший странник, упал на землю и больше никогда не поднимался…
Спустя тысячелетия титан по имени Прометей похитил у богов с Олимпа огонь и передал его людям, за что был обречён на вечные муки. Огромный орёл клевал печень, прикованного к скале героя каждое утро, а вечером она снова отрастала, до тех пор, пока Геракл не убил жестокую пташку. Боги сделали своё дело. Правы были римляне, когда говорили: то, что дозволено Юпитеру, не позволено человеку!

Хрустальное озеро

TEONANACATL — Thu, 18 Nov 2010 18:34:49 GMT

Не забывайте добрые слова
И добрые дела не засыпайте хламом,
Иначе будет вам обманом
Предсказанная временем судьба.
(Моя американская случайная попутчица)

Сегодня мне приснился странный сон. Будто бы я и мой дорогой читатель, в чьи руки попало моё странное повествование, после невероятного кораблекрушения оказались на волшебном острове. Уже стемнело, и мы зашли в небольшой дом на берегу. Читатель предложил мне разжечь камин, чего я делать никогда не умел, но во сне всё получилось очень легко и тысячи маленьких переливающихся угольков, слегка скачущих и перекатывающихся, согрели нас загадочным теплом у полузакрытого окна.
Я не помню о чём мы говорили. Может быть, догадливый слушатель и нашёл бы в нашем разговоре немало интересного или даже полезного, из крупиц нелепой философии родил бы истинный смысл жизни. Возможно, мы с читателем любили друг друга, но точно наши отношения были проникнуты каким-то безграничным доверием, словно бы мы в тот день были одним целым. Так иногда бывает… Даже в молчании нами угадывались не столько слова, а что-то большее, не требующее объяснения, не ведающее сомнений или боязни, опасливости или страха показаться такими, какие мы есть на самом деле. Оно, это странное существо: читатель или читательница, знало обо мне всё, всё самое сокровенное и таинственное, чего даже я сам не в силах понять, оно любило меня по-своему, как мы любим свои мечты или воспоминания. Нам было хорошо.
Где-то за камином играла простая музыка, ту которую я всегда хотел услышать, а она, он или оно было всегда рядом, смотрело и улыбалось мне. В этом существе сочеталось самое лучшее от тех людей, которых я когда-либо любил: те улыбки, те взгляды, те робкие и невероятно живые поцелуи, крепкие рукопожатия, длинные черные, струящиеся по обнажённой спине волосы и строгий, но смелый взгляд – было всё.
Ночь подбиралась всё ближе, становилось прохладнее, камин усыплял, я видел странные покачивающиеся движения чего-то необычного, как и весь этот день. Усталость после изматывающего плавания (дорогой читатель, надеюсь, вы не забыли, что нам сегодня довелось потерпеть кораблекрушение) давала о себе знать: ноги ленились шевелиться, голова клонилась на мягкое кресло, и я, в конце концов, заснул.
Её не было рядом, ни волоска на подушке, ни странного аромата необходимости друг друга, ни желания прикоснуться к нежному плечу и поцеловать, закрыв глаза, любя её всю. Он тоже куда-то ушёл, даже не закрыв за собой дверь, без записки или прощания. Камин потух, а тишина осталась. Музыка растворилась в приливах волны. Я встал, дом казался совсем пустым, но мне не было грустно. Слегка скрипучая, деревянная как в сказке дверь, открытая теперь полностью, освежила мысли. Покинув одиночество, я остался наедине с чудом. Передо мной простиралось небольшое, но полностью прозрачное озеро. Наверно, оно состояло из всех тех слёз радости, что каждый из нас или проливает, открыто, или скрывает в себе. Слёз любви разделённой – счастия радости и неразделённой – счастия горя, любви к себе и близким, не требующей ответа, любви полной и настоящей, когда тебе хорошо, только от того, что хорошо человеку, которого ты любишь.
Я подошёл ближе к воде и увидел своё отражение, но не умер как достопамятный Нарцисс. Вода оказалась холодной, но очень нежной, как тень для предмета: не прикоснуться, а только поверить. На туманном горизонте всё было синим и загадочным. Умыв лицо и руки, я пошёл по узенькой тропинке вдоль озера, сам не зная куда, но будучи свято уверен в том, что если есть дорога, то она обязательно меня куда-нибудь приведёт, главное: не сворачивать.
Ирине Пономарёвой, моей верной спутнице по поиску счастья