http://artver.clan.su/ Парламент Sat, 29 Aug 2020 15:34:18 GMT uCoz Web-Service https://artver.clan.su/forum/24-462-1 Sat, 29 Aug 2020 15:34:18 GMT Форум: <a href="https://artver.clan.su/forum/24">Белоусов Роман</a><br />Автор темы: Психокуб<br />Автор последнего сообщения: Психокуб<br />Количество ответов: 0 <i>[Цеппелин следует по рейсу Мехико— Кудрово, вокруг сидят особы особой<br />важности]</i><br /><br /><b>Пшцукентукен:</b><br />С трезвонами гор разверзались ухрябы. Покинули земли мы<br />все неспроста: напали на город голодные<br />крабы, и жизнь закипела с пустого листа.<br />Топорщились руки, и перья носились,<br />поднявшись за тучи под зычнейший хор,<br />что суслом тягуч, но извилист, как силос,<br />завивший чело в первородный вихор. Вихор<br />благороден! Ему привалила судьба<br />цеппелинов и тучи судьба. Совьёт пепелацы<br />дремучая сила, трескою вулканы низвергнув<br />с горба.<br /><br /><b>Заеленин</b><i>[Входит в плаще и шляпе, похож на<br />олигарха-фокусника, продавшего десять<br />чужих душ мумии фараона]:</i> <br />Сказали чертить нам и горы, и склоны, утёсы и нити танцующих<br />рек. Ведь мы в географии, как Аль Капоне,<br />засунувший в кручи святой чебурек.<br />[Хитро щурясь оглядывается, систематически<br />хищно облизываясь] Люблю я глядеть в<br />телескопы порядком, средь рыжих степей<br />чую русскую речь, едва ли с утра доверяю<br />осадкам, зато вынимаю серебряный меч.<br />Мы карту Земли по-иному начертим, и<br />судьбы народов навеки свершим. Запел<br />контрабас, вылупляются черти. Что делать?<br />Давайте же вместе решим!<br /><br /><i>[В этот момент, приплясываялегчайшее танго, из кабины пилота<br />выпорхнула игривой бабочкой утончённая<br />насекомовидная журманжетка Жанна<br />Пыщрюбызхъ, вытягивая из жвал липкие<br />нити шёлкового кокона]</i><br /><br /><b>ЖаннаПыщрюбызхъ:</b><br /> О, как изумителен Жупел и Вымпел, как мягко<br />снедаемы ввысь облака. Он — верите ли<br />— вот ни капли не выпил нектара, пока<br />штурмовал дурака. Я, господи кошек,<br />пригоже почата, и хвостик павлиний всё<br />время ношу. Ноздрями от снега порой<br />пудровата, а в лунную полночь курю я<br />лапшу. Мечтательна,<br />мыльна, и ваша вся - Жанна, но шибко уж<br />ты не расхрюкай карман. Поведаю по<br />чесноку, без обмана: ведь был я когда-то<br />обычный Иван. Но скоро мой паж Челобуй<br />разомкнётся и явит на свет эталон<br />красоты. Пока его песенка в гнёзда<br />совьётся, давно нам настанут сплошные<br />коты. Меня — журманжетку — совсем не<br />колышет, куда и зачем полетит цеппелин!<br />Смотрите, как небо фотонами дышет,<br />которыми пышет пылающий блин!<br /><br /><i>[ВходитГузько, целиком отощал и ус длинный на<br />палец накручивает]</i><br /><br /><b>Гузько:</b><br />Ты что тут вершишь,<br />журманжеточье сито, как будто бы мы<br />прилететь не хотим, как будто не знаешь,<br />где наше корыто, а мы здесь все в Кудрово<br />вместе летим? Раз, два — на полянке в<br />ночи приземлимся, ведь так посоветовал<br />сделать шаман. В домах океане мы<br />развеселимся,<br />вольёмся в<br />бетонных термитников клан.<br /><br /><b>Жанна Пыщрюбызхъ:</b> <br />Да ну Вас, милсдарь, Вы же злой перфоратор,<br />заползший по`утру<br />за уха карман.<br />Сейчас на хурму как направлю! Оратор Вы<br />точно такой же, как я — атаман! Нет! Я —<br />журманжетка, и этого хватит, чтоб смачно<br />творить на века наперёд. И только лишь<br />Вы, омерзительный катет, всегда всё<br />дурачите наоборот. Звучит — журманжетка!<br />Я этим - горжуся. Шкворчит по утрам у<br />меня в пирогах. Но Вы! Вы — по грамоте —<br />полная Дуся, а далеко не Себастиан Бах!<br /><br /><b>Пшцукентукен:</b><br />Мои светлоглазые диво-знаменья, мои водолазы в обличье<br />кота! Давайте ж закончим трезвонные<br />пренья, ведь нас окружает одна высота!<br />Так будьте же выше вы, будьте же выше,<br />стремглаво разите у глаза Орла. К примеру,<br />Эшмеля, он летопись пишет. Цубрях Елозей<br />— ни двора, ни кола. Микола Педрович —<br />кузнец от природы, а деда Пыхуту вся<br />знает родня. Его не берут ни невзгоды,<br />ни годы. Без дудочки дед сей не прожил<br />ни дня.<br /><br /><b>Заеленин:</b><br />Черчу я разумно<br />пространства и пики, сознания чтоб<br />революцию сшить. Мир двигать способны<br />заядлые гики, и все это знают. Что тут<br />говорить? Вот только мешается нам<br />журманжетка. Зовётся она почему-то Иван.<br />Из жужжелец в воздух взлетает ракетка.<br />Там этих ракеток вообще караван. И<br />скачет, маячит — вот дурочка, право. Как<br />будто скакалки у ней между ног. Ведёт<br />себя, видишь ли, крайне лукаво. Увидишь<br />— приедет за ней воронок. Натри гуталином<br />малину из глины, и ветошью дней снизойдёт<br />водопад, а хриплый винил — пух почти<br />тополиный, невинно потыренный гномом<br />с Карпат.<br /><br /><b>Жанна Пыщрюбызхъ</b>&nbsp;<i>[делает<br />книксен всем присутсвующим]:</i> <br />А что журманжетка? Я — кардабалетка! И пью<br />лишь нектары пчелиных богов. Кому-то<br />йо-йо, а кому-то пипетка, да пара<br />приплющенных мер пирогов. Примерно —<br />сказала я, как у вокзала, я, как у вокзала,<br />зубами трясу. А рядом со мной ошивается<br />сало, стремясь прищёмить на весу колбасу.<br />Но нашу судьбу секретарской пехоты<br />любая тсремится вовне изменить, свободы<br />ведь тоже глоточек охота исправить<br />указкой в паучую нить.<br /><br /><b>Тетрапус:</b><i>[входит, как плывёт,<br />подобно скворцу, состоящему из трёх<br />лиц]</i> <br />Я — легионер, вы меня завстречайте!<br />Подобен монарху меж сих перемен. Шуршите,<br />вощите и рой приглашайте, ведь аз есмь<br />античный титан-суперхрен. К тому же нас<br />трое, а это что значит? А значит всё это<br />— титан не один. Хотоп мой — пингвин —<br />уж поверьте, батрачит, утрами ныряя в<br />тетраэдры льдин. Пипкут его имя, что<br />близ косогора живёт он на капище полных<br />сардин. Слегка броненосный — такая<br />умора — увидишь — и смех разберёт до<br />седин.<br /><br /><b>Пшцукентукен:</b><br />Жил Пипкут у косогора, жил себе и не тужил. Жил Пипкут!<br />Вот ведь умора. Впрочем, он недолго жил.<br />Был заядлый поглотитель изумителей из<br />сот, ластоногих наш ходитель, не изрезанный<br />в осот. Привечать гостей не надо —<br />Тетрпус жрёт за троих. Мы вручим ему<br />награду и напишем этот стих. Что угодно!<br />Откупиться нужно, нужно поскорей! Чудеса<br />начнут твориться — он, как Брайан средь<br />морей.<br /><br /><b>Заеленин:</b><br />Куча рук куда-то<br />скачет и пупочками трясёт. Тетрапус —<br />не то, что мачо, но луч света он несёт.<br />Был когда-то конь журнальный, а сейчас<br />— епископ лет, весь святой, и натуральный,<br />и не ходит в туалет. Но обманчиво обличье<br />— его цели непросты: сердце ёкает<br />девичье, криво щерятся мосты. Хоть таит<br />кусочек маны у себя в спинном мозгу,<br />Тетрапус вам всем в карманы хитро<br />выгнулся в дугу.<br /><br /><b>Пшцукенглюйч</b><i>[в фиолетовых одеждах, брат белесого<br />Пшцукентукена]:</i> <br />О, наш Цеппелин, где же<br />Кудрово, где же? Быстрее с души паранджу<br />приоткрой. Когда приземлимся мы в угол<br />медвежий, то спустятся рядом ЧеКряквы<br />в мой рой.<br /><br /><b>Команданте Че Кряква</b><br /><i>[разговаривает, прикрякивая, как бы<br />постоянно откашливаясь]:</i> <br />За вами веду я отряды умело, мы ведаем — счастие ждёт<br />впереди, да только вот тут журманжетка<br />хотела какой-то совсем непонятной бадьи.<br /><br /><b>Жанна Пыщрюбызхъ</b>&nbsp;<i>[Вперила<br />взгляд в Пшцукенглюйча в попытке сломить<br />его глядельную волю]:</i> <br />Зачем! Ну зачем она вновь вылезает, трясётся, как рыбка в<br />прибрежных сетях. Сидела бы дома, такая<br />вся зая, так нет — в планетарных теперь<br />новостях!<br /><br /><i>[Цеппелинначинает возноситься всё выше и выше,<br />раздуваясь в размерах, а на борту<br />появляется Непонятная Бадья (неописуемо)]</i><br /><br /><b>НепонятнаяБадья:</b> <br />Конечная точка — не Кудрово вовсе, а Альфа<br />Центавра. Такой оборот. Сейчас цеппелин<br />прямо в космос уносит, и он, уж, поверьте,<br />не сбавит свой ход. В аду ли ходули —<br />иль вовсе не дули? Дилемме уже века два<br />наперёд, ведь раньше зимой вырастали<br />сосули. А нынче-то что? Одна пальма<br />цветёт. На Альфа Центавре нет снега и<br />боли, на Альфа Центавре один лишь экстаз.<br />На Альфа Центавре живут антресоли, и<br />прибывших очень приветствуют в глаз. А<br />нам безвоздушные эти пространства<br />судьбой человечества рыть суждено.<br />Отриньте же жлобство и выкиньте чванство,<br />а то полетите за ногу в окно.<br /><br /><i>[В этот момент цеппелин попадает в<br />гиперпространственную червоточину и<br />оказывается в одном из миров мультиверса,<br />так что дальнейшая история его полёта<br />нам неизвестна]</i><br /><br /><b><div align="right"><i>БелоусовРоман,</i><br /><i>07января 2020 года</i></div></b> Белоусов Роман Психокуб https://artver.clan.su/forum/24-462-1 https://artver.clan.su/forum/24-437-1 Sat, 16 Jul 2016 06:49:20 GMT Форум: <a href="https://artver.clan.su/forum/24">Белоусов Роман</a><br />Автор темы: Психокуб<br />Автор последнего сообщения: Психокуб<br />Количество ответов: 0 Туккаялкас Первый: Вы слышали? В джунглях копают, горбаты, достали лопаты и светоч несут науки прекрасной и малость помятой - фольги шоколадной развинченный труд. Отрыли, открыли, песками понурив, сквозь пальцы не смотрят на звёзды. Ведь так? Всем людям древнейшим - секундные бури, пролезшие даже на на этот чердак.<br /> Туккаялкас Второй: Меж питекантропом и неандертальцем столь нагло известен отныне один - тот самый, который пролез между пальцев. Хотя недалёкий - уже господин!<br /> Кодолтан Гигут Ыктыв: Как нигер - да только немного прекрасней, как фига - да только опять пополам. Отставить беседы, мои непоседы, открытья на голову сыпятся нам! Я всем предлагаю такую селёдку, коль косточки мыть надоело уже: давайте его мы клонируем чётко, и в мир он большой убежит в неглиже. Готовьте пробирки, рубите деревья - такого ещё не видала Земля. И больше притирки не требуют кирки, реакций их ядерных круче пол`я!<br /> Туккаялкас Первый [мелко дрожит и суетится с пробирками, параллельно набирая некие параметры и переменные на компьютере]: О, да! Гигут - гном, ну а мы - выполняйте-с. Как будто бы «выполнить» - это народ, хоть было давно - повиляйте, полайте... Ещё не такое здесь будет чрез год.<br /><br /> [проходит год]<br /><br /> Эстинея [разглядывая выведенных обезьянышей]: Смотрите: он чуточку даже мохнатый, и с детства об латы марает хвосты. Их двое! И оба закованы в латы! Я б век не видала такой красоты. Но как их назвать? Вот загвоздка-загадка. Средь клонов-уродцев ужаснее нет! У циркулей рук клещевита ухватка, из ясных очей пышет лазеров свет!<br /> Кодолтан Гигут Ыктыв: Поскольку начальник, то, значит, горячий. Всё будет, конечно, как я прикажу. Прыгучее тот, кто размашистей скачет, а кто тихо плачет - подобен ежу. Ему мы кунжут послезавтра подарим, пускай успокоит свой хвост поперёк. Сейчас пару часиков все покимарим: кимарьте себе на здоровьице впрок.<br /> Эстинея: Мы тут с Туккаялкасом поговорили: нам премия светит, ну прям, как фонарь. И пусть обезьянка подобна горилле, в её голове не поселится царь.<br /> Кодолтан Гигут Ыктыв: Сам Нобель робеет под наши фанфары! Свой шекель златой я ещё получу! Смотри-ка, как выпучил лазеров фары. Опасно его отводить к ветврачу. Который хвостатей - пускай Бабундяев зовётся отныне вовеки веков. А кто циркулистее - тот Гиббуняев. Понаблюдаем здесь - кто и каков.<br /><br /> [проходит ещё год]<br /><br /> Бабундяев [с пулемётными лентами и ликами верховных пископитеков наперевес]: Мы вам - не чета! Мы ведь - пископитеки! Нам голос Европы отныне велит отстроить свой мир, как аптечные греки, придав омским лицам возвышенный вид.<br /> Кодолтан Гигут Ыктыв: Я - ваш кардинал. Вы меня почитайте. Из пископитеков как пользу извлечь? Скорее, хвостатые твари, решайте, не то повелю вам шаверму испечь. Такая вот каторга. Вы как хотели? Покуда вы в теле, я - пятка вверху. Наслушались сказок, хочули-емели. But now I know, who here is who!<br /> Гиббуняев: Покайся, о грешник! Я, впрочем, согласен. Ты - мой кардинал. Почему бы и нет? Лапшу мы развешаем сказочных басен - и так загребём в кулаки целый свет! И у пророков бывают пороки. Видать, кто порочен - почти что пророк. Отроковиц исхудалые ноги для неких прелестны в положенный срок. Ах, мы отвлеклись... Право, барин же, браво! Отвечу лукаво, но честен, как танк. Септимов люблю шелестящую славу: текут храмы неба в приземистый банк. Я Вам помогу, сударь, не обессудьте, ведь мы с Бабундяевым - сущий таран. А вы - наш великий всезнающий... Эээ... Точнее, хотел я сказать - Кодолтан.<br /> Бабундяев [вышагивая на четвереньках и потрясая выдающимся куском выдранной из стены защитной решётки, начинает  речитативно похваляться, всё раскачиваясь, раскачиваясь и раскачиваясь]: Вот я, златоверхий, я, благословенный. Так свят в мире каждый наш пископитек. На всех возложу епитимью тлена. Ещё побатрачишь ты мне, человек, как сказано в Книге (она - вот такая!). Никто среди нас не осилил её. Зачем нам читать, раз мы души спасаем? Нам некогда!<br /> Шарманщик Цокахлойшим [внезапно выскакивает и встревает с шарманкой, сразу же начиная протяжно и заунывно петь, прерывая хвастливые речи Бабундяева]: Лучше давайте споём! Мы - с вами, великие две обезьяны! Точнее, единый такой обезьян. Пока мы едины - мы страхолюдины. На этом дворе нами правит кабан. Как так получилось? Ведь мы - гоминиды. А правит - кабан. Удивительно ведь. А так получилось, друзья, без обиды, поскольку все думали: это медведь.<br /> Туккаялкас Первый и Туккаялкас Второй [хором, полностью синхронно]: О, боги! Убого мы всё сотворили. И премии, право, теперь не видать, покуда питеки, рождённые в пыли, как ядра, пуляют свою благодать. Направо! Налево! Где плюнь - там и свято! Того ли желал наш Ыктыв Кодолтан? Они увлекли непомерное стадо слепых смыслокопов, подобных кротам. <br /> Эстинея: Мы так далеко уплывали от сути - веков с эннадцать в ожерелиях лет. Неужто наш мудрый большой мистер... Эээ... Гигут Кодолтан, дай скорее ответ!<br /> Кодолтан Гигут Ыктыв: Всегда вслед за мною последнее слово. И это так клёво! Я радостный так! Покажется вам пусть немного сурово, но лучше строптивых заткнуть за кутак...<br /><br /> [Тишина. Нет никого. Все в полнейшем молчании расходятся, нижайше понурив головы.]<br /><br /><a class="link" href="http://u.to/VfkeDw" title="http://www.proza.ru/2016/07/16/511" rel="nofollow" target="_blank">http://www.proza.ru/2016/07/16/511</a> Белоусов Роман Психокуб https://artver.clan.su/forum/24-437-1 https://artver.clan.su/forum/24-436-1 Fri, 10 Jun 2016 09:27:02 GMT Форум: <a href="https://artver.clan.su/forum/24">Белоусов Роман</a><br />Автор темы: Психокуб<br />Автор последнего сообщения: Психокуб<br />Количество ответов: 0 <div align="justify"><b>Он пришёл, чтобы открывать. Он пришёл с другой стороны, таща за собою Предтеч - предвестников извечных перемен. Всего их вместе было четверо, как существуют четыре стороны света или четыре алхимических начала. Мир его был подобен великолепным колоннам, высоким башням, и там всегда бесподобно сияло нестерпимым светом пронзительное небо высоких гор. Оно слепило и, казалось, в каждом в отблеске его, как кварцевом блике осколка кристаллического хрусталя, можно было разглядеть всю сущность того гиперпространственного слоя, который некогда избрал своим домом Сэр.</b> <br /> <b>Там, на продолговатых башнях титанических размеров, масштабных башнях, чем-то похожих на Эйфелеву - они были такими же вытянуто-стрельчатыми, но точно бы сотканными из бетона и песка, несколько сот лет подряд вместе с жителями этой проекции ткал  он сети взаимодействий, сети взаимовлияний, суть коих не смог бы постичь и величайший мудрец мира нашего. Не была доступна эта Суть ни Лао Цзы, ни Гаутаме, ни Бодхидхарме, ни просветлённым ламам - никому. Каждый из них способен был созерцать лишь части общей картины, её примерные смыслы, заставляя себя блуждать.</b> <br /> <b>Сэр потратил сотни лет на то, чтобы постичь, и он постиг свою задачу. Крылья мира, откуда он пророс, удерживали его узами, словно корнями - то были узы мира людей, и тогда Сэр обнаружил, что обязан вернуться, дабы навести шороху. Но этот шорох, этот тихий шелест листьев Сущего, листьев всего существующего Бытия, должен был вернуть равновесие, утерянное тысячи лет назад силою мысли человеческой. И тогда Улыбатор снизошёл, точно бы в командировку, хотя, на самом деле, всё обстояло совершенно иначе. Но, упрощённо говоря - да, его возвращение, его второе пришествие в мир людей был неким подобием командировки для решения дел насущных.</b> <br /> <b>Пройдя через тернии к звёздам и хорошенько всё обдумав, взвесив все «за» и «против», принял он верное и единственное решение, имеющее смысл в последствиях - это решение вернуться на Землю, чтобы затем вернуться вновь к тем высокопарным башням, к тем уходящим в проникновенные небеса постройкам, к которым он успел уже стать столь привязан, но тяготы нашего мира - его родного мира - не позволяли Сэру обрести целостность. Тогда он обязался оторвать некую часть себя, дабы, наконец-то, стать именно тем, кем он и является навеки.</b> <br /> <b>Исконное имя его - Интегратль. Впрочем, каждый встречный предпочитал называть его всё же Сэр Улыбатор, ибо совершенно невозможно было отлепить от лица ту улыбку, которую он преподносил всем и каждому. Он даровал людям смех, но не тот низкий, приземлённо-ягодный смех, какой вечно внушают выходки цирковых клоунов. Нет, он дарил хохот или даже Хохот с большой буквы, громом разносящийся в небесах и способный звучать там вечно.</b> <br /> <b>Предтечами Интегратля, его вестниками были трое. Белый ворон Эдгар, огромная несгораемая и неопалимая птица, сотканная из асбестовых нитей Земли, словно клубок, словно кошачий клубок. Вторым компонентом Эдгара явилась звёздная пыль из тех краёв небесной синевы, откуда снизошёл Интегратль. Выражая стихию воздуха, ворон, разматываясь на линии, показывал людям картины, разверзавшиеся в многомерном пространстве слоями Вселенных, лишённых всякого предела, конца и края. Эдгар порождал мир, он ткал пространство, спутывая паутины астрала и смахивая их межзвёздной пылью в маленькие катышки, в микроскопических мышат астральных областей и царств. Всё, что волен был наблюдать человек, оказывалось творением этого высшего духа воздуха, всё созидалось этим несгораемым белым вороном, ибо не было под ним основы иной, кроме взраставшей корнями к самому центру Бытия. Лучи, стремительно исходящие из каркающих глаз Эдгара, тянулись переплетающимися лазерными нитями к источнику мироздания, созидая и выражая всё зримое, ощутимое и постигаемое.</b> <br /> <b>Вторым Предтечей Интегратля, вторым Предтечей Сэра Улыбатора была улиточка по имени Снэйли - оборотень и лесной гермафродит: полуундина-полугнарл, высший дух водной стихии. Когда он был собой, то звался Габриэлис, он был велик и величав, он был безграничен. Если же Габриэлис упаковывался, скручиваясь, то превращался в компактную улитку-оборотня Снэйли. Моря и океаны, межзвёздные пучины, которые готовы были стать, да так и не стали изборождены земными космическими кораблями ещё с середины двадцатого столетия - полуундина-полугнарл навевал все эти сны людям, надевая им сны ночью на глаза, точно очки виртуальной реальности. Снэйли же - улиточка - не умела ничего, вот ровнёхонько ничего, кроме как, будучи оборотнем, превращаться в Габриэлис, да  ещё щекотать всех подряд изнутри. В остальное же время она могла  лишь похрустывать своею капусткой морскою или морковкой какою, лёжа в полудремотном положении кверху брюшком в котомке, что вечно таскал за широкой непроходимой стеною жилистой спины своей её хозяин Интегратль, её хозяин Сэр Улыбатор.</b> <br /> <b>Птицы, низшие духи воздуха, вели нескончаемые беседы с Габриэлис, они шептали ему чудные словеса, со всех уголков Земли птицы шпионили за каждым из нас - и обо всём и обо всех ведал всезнающий разведчик, дух воздуха, лесной гермафродит, ибо воздух затрагивал всякую живую тварь, обитающую здесь, на этой планете, на этой крохотной песчинке, на этом микроскопическом камешке, несомом в космические пучины и вечно летящем в неостановимом движении звёздных систем и галактических вращений, точно бы размешиваемых миксером Глубокой Реальности.</b> <br /> <b>Третьим Предтечей Интегратля был дух огня, его пламенный  Рыжий Лай, верный пёс-поводырь, чьё тело являло собою оживший костёр из филигранных светочей газовых зажигалок. Вместо глаз у Рыжего Лая водились два жука: огромные селенитово-переливчатые, сине-зелёные, как водоросли, бронзовки. Эти бронзовки традиционно работали в двоичном режиме: они могли или дремать или бодрствовать. Когда бронзовки дремали, то и зрение Интегратля вовек было погружено в сон. Когда они бодрствовали, то он видел. Жуки открывали свои крылья, жуки разверзали закрылки и начинали пронзительно и звонко трепетать прямиком достигая того поглощающего центра, к которому летят все галактики, ибо глаза Рыжего Лая, пса, сотканного из тончайших язычков узкого пламени, дотягивались до  самого центра Вселенной.</b> <br /> <b>Пёс показывал, точно рентгеном просвеченные, сути всех вещей, и тогда Интегратль постигал эти сути. Они были его пищей и  его жемчужной коллекцией. Но Сэр мерцал. Стоило Рыжему Лаю уронить свой взор на поверхности всех времён, как те тотчас же входили во всеобщий резонанс, центростремительный резонанс, стекавший в то единое и безраздельное, что было у каждого из нас, в то единое и целое, откуда всё исходило и куда всё, в итоге, возвращалось: в Вечность, лепившую пластилиновые жизни людей, зверей, растений, насекомых и ещё невесть каких существ. Рыжий Лай - чистый алый ум, в самом центре своём пылавший нестерпимым жаром мудрости, будто красный Амитаба, и он вёл за собою весь отряд. Огненный пёс и являлся тем комодом, куда Сэр Улыбатор складывал собственные сокровища познания, его мерцавшие камни. Во всём Интегратль был прекрасен в мере даже большей, чем  несравненный Аврелий Плешня, величайший и глубочайший как из мыслителей всех времён и народов, так и философов современности!</b> <br /> <b>В первый же день, когда на Землю вновь явился Сэр Улыбатор, планета расцвела дыханием голубых лотосов и восторженно заиграла печальными лепестками снегопадов сакур поразительной, сливочно-кремовой красы. И не было Сэру предела на нашей планете, и не было под ним опоры, ибо вечно он реял в невесомости, проваливаясь или же взрастая, воспаряя в бездну под собою и над собою в единое же время. Дивен был Интегратль. Он охватил земной шар по кольцу олимпийским мгновением, тем посвистом-повизгом спускаемого воздуха. Атмосферы были в его власти, облака, земли, горы, а моря, океаны и озёра были лишь поэтической кружкою, из которых Сэр пил свой квас осознания, пьянящий цветок разума, снискавший плод, этот вечный плод восприятия, надёжно отделивший Улыбатора от мира тысячелетия тому назад.</b> <br /> <b>О, да! Первый день на Земле его был незабвен. Интегратль вернулся, дабы ведать, а ведать было его предназначением, ибо был он - ведун, высший средь всех, перетекавший из проекции в проекцию и вновь возвращавшийся в бесконечность начала истоков себя. Сэр был истоком всех Предтеч верховных перемен. Он был сам разум или отсутствие разума: в той точке, когда между разумом и его отсутствием переставали существовать различия, появлялось то, что их извечно объединяло - Интегратль, интегратор миров. Снизойдя, в первый же день Сэр Улыбатор пришёл к Чиновнику Ведомств. Цель Чиновника Ведомств была говорить людям, но так, чтобы люди верили, будто бы поля их благодатны и раздольны, реки полны молока и киселя, а яблони в цвету, хотя вокруг давно-давно уж остались лишь остовы - иссохшиеся деревья, корягами-гнилушками торчащие из противоестественных умов тех людей, кто уснул сразу же после рождения, а уснув, так и не приходил в сознание всю жизнь, почив после вечным сном. Исток и первопричина всех смертей  всегда остаются в рождении.</b> <br /> <b>Чиновник Ведомств громогласным движением собственных век закрывал веки мёртвым народам, а звали его Мор Фей. Он был котом. И вот здесь-то прорвался весь задор, весь внутренний стимул, вся ярость Предтечи - Рыжего Лая с жуками вместо глаз. Он готов был растерзать кота Мор Фея в клочья, дабы все обманутые, дабы все усыплённые вновь разверзли очи. И тогда - понеслось! Среди всех тех неисчислимых сотен, тысяч, сотен тысяч, миллионов и миллиардов коленопреклонённых граждан Земли, каждого, кого лишь чуть-чуть касался Сэр Улыбатор, ждало пробуждение от ежедневного сна бодрствования. Оковы кота Мор Фея, этого усатого хитреца, этого полосатого подлеца, спадали ниц с озарённых лиц.</b> <br /> <b>Стоило лишь дотронуться до них - и ясные очи разверзались навстречу бурям галактических пучин, а ураганы уносимой Вечности пронзали их насквозь там, где улыбка механической печатью навсегда застывала на человеческих лицах. Люди смеялись, но смех их был неслышим, их оглушительный хохот - именно тот самый хохот, что нёс с собою Интегратль, та сокровищница знания объединяла людей в клан тех, кто ведал, в клан таких же ведунов, как и сам Сэр. Но прочие - люди, которых он ещё не успел коснуться - не замечали вовсе улыбок, они хмурили брови, они морщились, а иногда уворачивались от касаний его, ибо резкая боль от тяжких оков, от колючих, ледяных, кровавых оков, наброшенных на людей котом Мор Феем, была столь нестерпима, что о ней все предпочли позабыть, потеряв сознание и неизменно начиная ненавидеть каждого, кто осмеливался туманно намекать или же прямо указывать пальцем на страдания в потёмках обморочных узниц их жизненной дрёмы.</b> <br /> <b>Хохот ведунов был громче реактивных двигателей взлетающих ракет, ракет, стремительно и целеустремлённо взмывающих в бездны звёздных морей, но люди копошились, защищая свои темницы, ибо это было делом их жизней, и оказывались глухи, ибо непрерывно разговаривали с самими собой о защите личных острогов и рудников, заглушая мелодичные трели, омывающие и обкатывающие их всю жизнь подобно тому, как волны тёплых морей, в ритмичном цикле облизывающие солёный берег, постоянно обтачивают и гладко полируют известково-пористые виноградины береговой гальки.</b> <br /> <b>Свет белого колодца выглядел запредельным, он озарял всё насквозь, но люди по-прежнему были слепы и блуждали в своих сумрачных болотах. И самая явная вещь во Вселенной, висящая прямо перед ними, по-прежнему оставалась незамеченной, ибо не позволяли люди ей стать достоянием собственного опыта, опасаясь развеять зыбкие миражи толкований, изменчивые очертания сомнамбулической облаков на лазури их внутренних глаз. Средь дыма и тумана увлечены люди игрой в царей и рабов, трудяг и купцов, угнетателей и угнетённых, победителей и побеждённых, забыв, что единственное призвание их рек - пребывать в рабстве иллюзий, и нет им никому судьбы иной, пока им неведомы берега. Принц ты иль бродяга - какая разница, пока ты - не более, чем бесчувственное облако пара на семи ветрах, уносимое в безвестность циклонами, лишёнными мер и точек отсчёта и одинаково бушующими как рядом, так и в самых дальних таинственных уголках нашего волшебного и непостижимого мироздания?</b> <br /> <b>Давление объятий Интегратля, его восхитительных бархатно-ворсистых шерстисто-волосяных объятий накатывалось превыше той океанской бури, что, подобно хрупким скорлупкам, хлопала в лепёшки глубоководные батискафы, как изящные орехи, но люди думали, будто парят, хотя парение их становилось подобно падению в геенну огненную. Улыбнувшиеся, учуяли в исконном центре своём щекотку хохота Интегратля, эту щекотку, прокатывающуюся по всему телу: от макушки до самых пят и от солнечного сплетения до самых кончиков пальцев. Они жаждали этой щекотки, ибо щекотка была их личным способом знать. Блуждавшие же без чувств уподоблялись ситу: сколько бы в них, дремотных, ни вкладывалось это знание щекотки, единственное, на что они оказывались способны в своём всепоглощающем беспамятстве - это всегда забывать: забывать то, что было всегда и во всём с ними, забывать то, что было всегда и всецело ими самими. Забывать - было их вторым именем.</b> <br /> <b>Не было слов, чтобы описать созерцаемое Интегратлем. Очи его являлись очами всех сущностей Сущего, а Предтечи были ушами его. Когда, однажды, самыми тайными тропами Сэр Улыбатор проник в военную часть, и солдаты, не в силах более терпеть ту щекотку, ту весёлую пяточную щекотку, великодушно дарованную им улиточкой Снэйли, разобрали все свои бестолковые автоматы и уж не стали собирать, а закопали в лесу - по одному автомату под каждое дерево или куст, развинченному по усталым болтикам, покрытым резьбою из оксида войны. А затем все солдаты залезли в кроны деревьев и, смеясь, начали неустанно указывать пальцами на всё подряд, что их окружало в опустевшей военной части. Им было забавно: они тоже прониклись хохотом. И не сталось больше сил на целой планете, чтобы сдерживать неостановимый натиск Предтеч Интегратля.</b> <br /> <b>Тогда захватил он все мировые радиостанции и воскликнул на всех без исключения волнах радиовещания: «Люди! Вы все равны и едины с миром тварным! От мельчайшей мошкары и до крылатых существ Света нет меж вами различий, все по единой линейке выстроены, и у каждого - свои обустроенности естеств. Всё, что  выдумали, тому следовать вольны иль вольны не следовать: никому оттого не убудет, но и не прибудет тако же. Всё, от чего отпираетесь и всё, на что опираетесь, с последним выдохом Земли наличествовать перестанет. Вы растянули существование в этом прыжке в бездну. Ничему вечным не быть, но и ничто забыто быть не может, ибо то Сущее, что есть - итог усилий ваших общих, собранный в сок времени здесь и сейчас. Созданное - не навсегда. А здесь и сейчас - это всё, что есть. Ваши жизни, истинно вам говорю - и есть всё то, что имеете. Прочее же - выдумки и условности.</b> <br /> <b>О, верховодящие народами и владеющие миллиардами, пребывающие в постоянной суете своей! Неразличимы вы от нищих, ибо не владеете ничем высоким. И то, что у вас есть, и то, что есть вы - суть не большее, а часто - и вовсе меньшее, нежели принадлежит тем людям, у кого, как вам только мнится, нет ничего. Истинные сокровища всегда сокрыты от большинства. Постигнутое - вот настоящая сокровищница, а то, что постижимо - вот золотая жила. Богаты не те, кто владеют вещами, но то, кто ведают чудеса - вот настоящие богачи! Владея всем, уйдёте пустыми, и уход ваш будет жалок. Но каждый, кто обрёл действительно сокровенное, тот, кто подобрал ключи к сиянию кладов, вне форм, имён и времён лежащих, навсегда останется  полновластным хозяином обретённого.</b> <br /> <b>Клад сей незрим для глаза, но яснее яви, он легче воздуха, но несокрушимее корунда, тише поступи секунд, но оглушительнее высокогорной лавины, касание его нежнее пылинки, но способно сокрушить случайных скитальцев, нет места, где бы его не было, но год бреди по долинам - и  не дойдёшь, год плыви по морям - и не доплывёшь, год лети по воздуху - и всё же не настигнешь его. Человек, обретший клад изнутри, ведает разгадку тайны всех тайн, хранит её своим существованием, но на вопрос не ответит. То, о чём возможно вопрошать, имеет известную цену. То, о чем вопрошать невозможно, бесценно. Нижайше склоняется оно пред всеми стихиями, ибо едино с ними, а потому не может быть разрушено. Податливое и изменчивое - вот то, что пеленает мир. Твёрдое и однозначное может быть сломлено, как хворостинка, вехами событий или ветрами времён. Гибкое обретает вид Вечного, ибо нет силы, способной победить бесформенное.</b> <br /> <b>Наполненное присутствие будет исчерпано. Пустое отсутствие всегда неисчерапаемо, и потому его не победить, не исказить и не подчинить. Золотая казна оскудеет, драгоценные каменья растрескаются или будут украдены, но ветры и дожди не иссякнут, в лесах вновь будет водится дичь, а в реках - рыба, смена времён года извечна. Владеющий - потеряет, и потому несвободен. Свободный - не владеет, и потому весь мир - богатство его, вот отчего он столь бережен и кроток в касаниях к миру, столь лёгок и незаметен. Подобно дуновению, ни найти его, ни схватить. Пойман может быть лишь тот, кто ловит себя на удило привязанностей - достаточно знать, где и как он привязал себя к мирозданию. Тот, для кого равны и ценны все элементы природы, сам равен природе. Стихии сокрывают его, не возвышая и не принижая владеет он всем. Неотъемлемое не способно быть потеряно или утрачено. Золото не нужно тому, чьё имя лишено предела. Как стать Владыкой? Быть равным всему.</b><br /> <b>Монументальное будет сокрушено, ибо судьба любой формы в исчезновении. Кажущееся незыблемым - изменчиво. Кажущееся изменчивым - незыблемо. Высшая мудрость - гармония. Кто соответствует ей, тот не знает себя, ибо всегда различен, и чрез это постигает себя истинного. Каждый, кто мыслит, словно бы знает себя, тот исконно не ведает, кто он, ибо знание его - лишь мгновение памяти о себе прошедшем, которого уже нет. Воистину вам говорю, люди: в эту секунду, пока я произношу речь, вы не знакомы с собой. Начертанное обретает смысл, позабыв, что сущность его - бумага и чернила. Так и вы - символы и смыслы, позабывшие в себе людей.</b> <br /> <b>Настоящее сокровище - не иссякает. Всё, что способно иссякнуть - не настоящее. Ваши жизни иссякают, ибо они - не настоящие ваши жизни. Безграничное - не покидает, сиюминутное - всегда вас обманет. Глубинное и Высокое видятся равными Равнинному и Нижайшему, когда на смену Мудрствованию приходит Мудрость. Вы, живущие в нелепой лжи  беспочвенных идей и зовущие ложь сладчайшим мёдом порядка, оглянитесь: что у вас за спиной? Где ли ваша обитель? Иль она - сон у края бездны? Прыгайте же туда, где нечто без объяснений оставлено не для вас и без вас, и лишь тогда - будете. Скованные навеки, вы - калеки страха - думаете, вы только думаете, будто существуете. На деле же вас нет, пока бездонность не есть суть и сердцевина ваша. Внемлите же галактическому хохоту, внемлите щекотке вибраций, внемлите шёпоту - и он тогда поведает он, что Бытия не миновать, ибо Небытие - такая же фальшь, как и всё, что выдумано вами. Сущее не оправдывается. Оно просто есть.</b><br /> <b>Как может существовать нечто, чего нет? Ведь Небытие есть то, чего нет, а раз его нет, значит, оно существовать и не может. Во всепоглощающем единстве Бытия Небытию и крохи места не сыскать. Оставьте себе себя лишь и перестаньте им быть - лишь тогда вы сполна постигните, что это значит вообще - быть. Пока вы не отринули навязчивые дни, пока не отринули спутанные паутины соглашений, споров и сомнений - они всё, чем, кажется, владеете, и они заменяют вас самих. Но вы - не есть они. Кто же вы? Если распутать сонные оковы, навеваемые котом Мор Феем, то что останется от вас, люди?</b> <br /> <b>Смотрите вовнутрь и тогда узрите: воистину, внутри вы пусты, ибо сердцевина каждого - само Сущее, что вкруг себя извечно созерцать изволите. Когда постигните сию истину, также узнаете, что сути вашей - нет. Когда же постигните полностью, что значит - быть, то вас уже не будет, ибо полностью быть есть суть не быть вами. Лица человеческие - маски, что, как планеты, парят в вечно изменчивой невесомости. Вы - призраки сна, и сон - это всё, что воспринимаете постоянно, о чём заботитесь, переживаете и вспоминаете. С лет ранних иное неведомым оставляете. Оставьте же лучше себе ядро, пустое ядро, способное лишь к бесконечному созерцанию и бесконечному изменению, внемлите мириадам форм, вьющимся в вашем духе, которым беспрестанно касаетесь сил вездесущих, жизнями действуя на Земле - и тогда,  истинно вам говорю, только тогда вы - будете.</b> <br /> <b>Люди есть клубки, распутав которые не увидишь ничего, и именно поэтому существование людское конечно, только поэтому. Перестаньте быть ими. Лучше растите в своём центре ядро - то ядро, что ведает. Прочее - лишь шелест. Вам - быть, ваш путь - быть, ваше предназначение - быть, но вы выбрали становиться шелестами шелухи, превращаясь в пустые фантики. Когда разбивается ёлочная игрушка, её сгребают веником в совочек - и что остаётся? Лишь место для новой ёлочной игрушки.</b> <br /> <b>Люди! Воистину, вы - вишни без косточек, сокровищницы без сокровищ, волшебные лампы без джиннов. Так будьте же просто джиннами, и тогда никакие лампы уже не понадобятся, ибо ведают те, кто есть потоки сущностей, а вовсе не клетки, клетки без птиц, улетевших на юг, дабы сгореть мотыльками в жарких печах солнечной сердцевины всего. Растите, растите и ещё раз растите свои косточки, и, возможно, вы успеете взрастить их прежде, чем перестанете существовать. Если всё же успеете, если всё же сумеете, то имя ваше будет - Вечность. Вы пришли в этот свет, дабы стать Вечностью - так будьте же ею!»</b> <br /> <b>Никто не слушал Интегратля: все шли под его ногами, все расходились волнами Истока, все вращались муравейниками колец и кругов на полях заметок Реальности. И тогда Интегратль, и тогда Сэр Улыбатор, прежде чем, взмахнув крыльями Удачи, навсегда уже вернуться в выбранный мир, коснулся дланью своею лица моего - и липко расцвела тогда улыбка его щекотки, улыбка его ведовского хохота на устах моих, а неустанное пламя вечного смеха Интегратля обуяло естество моё, до краёв наполнив чашу сию прозрачностью.</b> <br /> <b>И с тех давних пор, подобно ему, тишайшему, я неустанно всё смеюсь, смеюсь и смеюсь. Да только хохота моего никто не слышит. Почти никто. Но это и не важно. Вообще. Ха-Ха-Ха! Ха. Ха. Ха. Ха.</b></div><br /><br /><div align="right"><i><b>Белоусов Роман,</b></i><br /><br /><b><i>06 июня 2016 года</i></b></div><br /><br /><a class="link" target="_blank" href="http://u.to/n4YBDw" title="http://www.proza.ru/2016/06/10/777" rel="nofollow">http://www.proza.ru/2016/06/10/777</a> Белоусов Роман Психокуб https://artver.clan.su/forum/24-436-1 https://artver.clan.su/forum/24-429-1 Wed, 16 Mar 2016 18:04:03 GMT Форум: <a href="https://artver.clan.su/forum/24">Белоусов Роман</a><br />Автор темы: Психокуб<br />Автор последнего сообщения: Психокуб<br />Количество ответов: 0 <div align="justify"><b>Марципаново-восторженный, <br />шипуче-ускользающий <br />локусовый лимонад<br /><br />Их тогда и собралось-то всего трое, почти что святые, хотя и не совсем: Том, Тим и Мим. Конечно, если быть точным, то их было даже двое, не считая этой маленькой хвостатой обезьянки. Мим был забавен до чёртиков: корчил рожи, строил рожки и вообще всячески из себя выбражал. Но, задействуя фрукты, средь которых значились и обезьяно-любимые кокосы для подкормки Мима, друзья приманили мартышку в свою безудержную поездку, обещавшую стать по-настоящему чудесной. <br />        Стрелою стремглавою несутся они вдоль пыльных дорог на запад, запад и только запад, к этому всеугасающему горизонту заката - туда, где мнится начало завтрашнего будущего дня, ибо влечёт их за собой горизонт солнца - куда-то за гасимость его бежево-фиолетовых с оранжевой проседью лучей. А вокруг - ну кто бы мог подумать, что это Америка - такая разруха, будто вовсе и не иссиня-чёрный кадиллак, возвышенно-легендарной птицею пролетающий вдоль равнин южных штатов, а кривая карета среднеазиатских кочевых ханов своими короткими скрипучими перебежками до сбора дани обретает наконец-то понимание новых земель для ещё предстоящих странствий. <br />    Если благоустроенный север хоть раз бы поглядел сюда, в долину выжженных трав и сине-серых пиков далёких гор, то, наверное, уж никогда бы он не стал прежним и не обрёл покоя, ибо, кроме ветров американской свободы - свободы с порохом патриотизма - здесь, в общем-то, и ловить особо нечего. А словив таковой впервые, уже не осядешь в уютных конурах этих стеклянных джунглей, заросших, точно столбы устремлённых к Луне или Марсу ракет, острыми, как у снежинок, иголочками замороженного стекла пронзивших земную твердь и обратным концом своим вознёсшихся в небо. Нет, не стал бы ты обитать в этом смутном лесу отражений, как кривоклювый, но прозорливый кондор устремился бы исследовать мудрость чуждых территорий, летать, кружить над их полями под искристою гладью американского неба. <br />        Будто бы кусок нашего флага, оторвавшись ненароком от порыва ураганных ветров, дующих вечно из Канады, влача за собою осиные талии мусорного роя торнадо, застелил вдруг своею чистотою, начисто лишенной  красно-белой тигристой полосатости, всю поверхность купола, засиял над головами американцев орденами, сложившимися созвездиями, известными ещё с Древности. Как будто умные и голозадые эллины или римляне, или какие-нибудь там ещё, прости пресвятая Дева Мария, вавилоняне, предчувствуя доносящиеся с небес знамения прихода новой державы на Земле, явление народу огромной сильной и гордой империи тогда безвестного заокеанского континента, заранее, за тысячи лет склоняли головы перед новым соседом будущего, внося свои наброски зодиакального круга в проект нашего безгранично-вселенского флага, расстелившегося, как цирковой холст всех дирижаблей планеты, над торчащими из бочек, будто из шкурки суринамской пипы, головастиками лысин философов Древности и алхимиков Средневековья - всё для того лишь, чтобы однажды вложить эти звёзды в выбеленные локоны седин старины Вашингтона.<br />        … - Эх, и какие только случаи не рождает наша родная земля. - Том, наконец-то, прекратил рассуждать и впился в руль. Мим на заднем  сиденье подпрыгивал и обеспокоенно оглядывался по сторонам. Ему было невдомёк, что скорость их непроницаемо лакового кадиллака давно уже превысила двести миль в час, поскольку чуть чуть, ещё бы чуть-чуть, и они опоздали бы на очередной фестиваль, по югу гоняясь за призраком севера. Да, где-то далеко, в нескольких сотнях миль к западу и тысячах миль к северу от них, колесят чрез Огайо, Иллинойс, Миннесоту - и ещё «далше», возвращаясь домой, такие же безумные фрики, как и Тим с Томом, то там, то сям оставляя за собой следы произошедших феерий. Эта компашка из тех ещё заядлых циркачей, и где-то там же и точно так же, как и Том, вцепившись в руль, скрипит выпирающими улыбающимися зубами взвинченный Нейл Кэссади. Господи! Нейл! Герой-звезда стильных фильмов пятидесятых, столь обожаемый нынешним, уже успевшим всего лишь за десятилетие стать преуспевающим, офисно-самовлюблённым и грузно-нагамбургеренным, бит-поколением, так и не успевшем понять, что да как в этом мире. А тогда они ещё - зелёно-огуречная молодежь с пафосными волосами на лаке и бриолине, гордой походкой вышагивающие из раскрытых дверей столь же с виду набриолиненных кабриолетов, пританцовывали себе под лёгкие джазовые ноты и коктейльчики с лаймом, носили костюмы с иголочки да модно крутили на танцполе с легкомысленными кудрявыми девчонками из ближайших школы, колледжа или университета. И кто они все теперь? <br />        Бит-поколение кануло в Лету, утонуло навеки в водах Стикса, им пришлось уступить новым идеям, новым взрывным охотникам за внеземным разумом, распускающимся откуда-то изнутри и несомым уверенными плотиками бумажных квадратиков в бурный океан - кого? - Будд и безумцев, проповедников и законченных психов, гениев и шизофреников, ведь всё смешалось в экстатических головах первооткрывателей новых граней себя. Как палкой, намутил эту воду просветлённый в своём сумасшествии Тимоти Лири. Но нет, нет, что же вы! Как вы могли, как вы могли? Гуру, гуру, конечно же! Или всё-таки... А хрен его знает, не всё ли равно? <br />        Ребята из тех, кто давным-давно уже забыл самих себя в новом устремлении не то, что на Луну - а за даль во много-много световых гипер-супер-парсеков, путешествуя на всё тех же кадиллаках, фордах, крайслерах и понтиаках, забредали на своих облюбованных дорогих тачках ещё запредельнее: в такие дали, в такие святые места, в такие адские дебри, где ещё никогда не  ступала нога западного человека. И вот, в самый эпицентр этого самого настоящего Sabbath, да-да, этого возрождения средневековых шабашей и безумия  пира восторга - или чего ещё - неслись друзья под крыльями дыхания приключений, сопящих им прямо в спины. Тим, как всегда, был просто до невероятности растопырен и ещё оказывался в довесок донельзя растаращен, а оттого делался неповоротлив и нерасторопен, но зато невыносимо болтлив. В конце концов, друзья остановили чёрный кадиллак и принялись присматриваться к закатному солнцу, западающему, точно десять центов, за кривые челюсти гор.<br />        - Ну вот, день покупает себе пропуск, чтобы умереть и вновь возродиться...всё едино. Так ты кидаешь жетон в метро, а эти горы - видишь - кидают солнце за горизонт. И вот он, вот он, билет в новый день. Чтобы настал новый день, нужно расплатиться солнцем. По-моему, всё логично.<br />        - Ты, давай, не философствуй, у нас двигатель заглох. - Том выхватил рукоятку, начав её активно накручивать спереди от  автомобиля. - Чёрт, если мы тут застрянем... А ночью тут, один хрен, дуба дать можно - не с холода, так с аппетита местных койотов и горных пум.<br />        - Ага, ага, а потом орлы глаза выклюют.<br />        - Давай не начинать, во имя Махамудры.<br />        - Давай не начинать, давай не начинать... - Тим вылез из машины и пнул острым носком крокодиловых сапог заднее пыльное колесо. Мартышка Мим на заднем сиденье распрыгалась и принялась громко верещать. Крики мартышки отпугнули суслика, высунувшегося в это время из норки, который спрятался как раз в тот самый момент, когда хитро летевший кондор хотел было уже спуститься за своей новой добычей в виде того самого суслика. Эта секунда так сильно повлияла на кондора, что последний, в своём полёте разинув клюв, ввинтился прямиком в сусличью норку, откуда начинался проход в неизведанные дали, связывающие нас корнями произрастающих трав и деревьев с самыми тамошними глубинами, даже с магмой земли. В этот миг что-то громко пыхнуло, пёрнуло, хлопнуло, затряслось, раздался оглушительный треск и повалил чёрный выхлоп. А уже спустя несколько мгновений лакированная двухполосчатая красавица с независимыми подвесками во всю продолжала нестись в сторону заката.<br />        - Чёрт, они же там, там, где-то далеко справа этот долбаный автобус!  Нет, не могу успокоиться, ну-ка, включу радио. - Тим разгладил свой дикобраз волос - ёжик - это было бы мягко сказано - и покрутил ручку радиоприёмника. Помаргивая разноцветными индикаторами глаз, как на мордочке у робота, полились струны тёплого лампового звука радиостанций. Самозабвенно напевал Скотт Маккензи: «Если ты едешь в Сан-Франциско, вплети скорей цветочки в волоса. Если едешь в Сан-Франциско, добрых людей ты встретишь там...»<br />        - Уууу, ууу, уууу... - смакуя каждый полутон, принялся подпевать Тим.<br />        - Да заткнись ты уже! - одёрнул его Том. Заорал в ответ Мим.<br />        - О, Богородица и двенадцать апостолов, эта твоя вечно упоротая обезьяна меня точно сегодня уделает,  вот увидишь - настоящий сердечный приступ хватит с её выходок. А виноват будешь ты, ты, слышишь?<br />        - Проклятье. Мы же совсем забыли про Мима!<br />        - Ты бы лучше волнистого попугайчика себе завёл. Или щенка. Или кролика. Или черепаху. Или любовницу. Но не обезьяну же! Сукин ты сын, Том, я всегда подозревал, что ты какой-то извращенец, а теперь вот прозрел, кажется!<br />        Ну конечно, вы же ещё не слышали историю этого хвостатого прохвоста Мима? Дело было поразительным. Когда Том привёз к ветеринару свою старую и уже, в общем-то, подводящую итоги последним мгновениям жизни таксу, а врач лишь развёл руками, признав, что такса впрямь очень, даже излишне старая, и тут уж, как говорится, ничего не попишешь, то вдруг раздался небывалый шум, а из соседней комнаты выбежала чья-то цирковая обезьяна, разодетая в клетчатые шорты. Она громко верещала и кашляла - ей только что поставили некий мартышко-целебный укол. <br />        В общем-то, с ней была полная ерунда - ангина или что-то типа того, но выступать обезьяна уже не могла и только сипло хрипела. Тотчас проследовала толпа ветеринаров, принявшись носиться за зверьком из угла в угол, выхватив что-то наподобие огромного сачка, куда и предполагалось эту любезную обезьянку поймать. Спустя полминуты мартышке надоело прятаться за мебелью и она, выбежав из коридора, догадалась укрыться за спиною Тома, со страхом поглядывая на своих преследователей. Спустя ещё примерно - или точно, кто знает - ноль целых пять десятых секунды после этого знаменательного события, светлую голову Тома посетила гениальная идея, какое бы животное смогло идеально заменить его старую вытянутую сучку с ушами. Так в доме Тома поселился  Мим.<br />        - Постой, постой, а циркачи?<br />        - Какие ещё циркачи? - отмахнулся Том.<br />        - Ну те, которые обезьяну привели?<br />        - Да не было никаких циркачей!<br />        - Откуда-то ведь она там взялась, в ветклинике-то?<br />        - Просто бегала туда-сюда из кабинета в кабинет.<br />        - Ааа... всё понятно. - Тим решил дальше не продолжать разговор на эту тему потому, что ему а самом-то деле было совершенно пофиг, откуда взялась обезьяна. Главное - она откуда-то взялась и теперь вот нехило ему докучала.<br />        Штат Техас встретил друзей небывалой жарой.<br />        - И ведь где-то там, может, у кромки Великих озёр так и трясутся себе эти разукрашенные психи во главе с отцом кукушки - Кизи. Нет, вот ведь фрики чёртовы, понесло их через всю Америку - в Нью-Йорк и обратно! Цыганское племя скитальцев.<br />        - Ага, а мы с тобой так не фрики! - парировал Тим.<br />        В этот самый момент Маккензи в утробе приборной панели автомобиля окончательно обрёл уверенность и с пророческим пиететом голоса безграничной свободы провозгласил очередной куплет: «Сквозь всю нацию - странная вибрация. Люди в движении. Целое поколение с новым мировоззрением. Движутся люди, люди в движении...»<br />        - Слушай, а может, ну их всех в чистилище? Кэссади, Баббса, Горянку, Сэнди... <br />        - А, посмотрим. - махнул рукой Тим. - Зато без Аузли их праздник был бы совсем не тот!<br />        - Вот и я тебе о чём! Хватит и одного Аузли средь всех них.<br />        И тут снова затрещал лампами радиоприёмник - на этот раз на уши Тома и Тима выпал довольно бодрый и немного блюзовый хит сезона в исполнении Джима Моррисона: «Покажи мне путь до следующего виски-бара. И не спрашивай почему, и не спрашивай почему...» Друзья подумали - все, за исключением Мима, у которого думать пока что получалось ещё не очень хорошо - и решили, что с этим - да - с этим предложением посетить виски-бар, пожалуй, можно было бы согласиться. Прошло ещё полчаса, и они, громыхая жестянкой всего днища чёрного, как лаковый ботинок или промасленная ворона,  кадиллака, направлялись в сторону ближайшего питейного заведения. Над входом в бар поскрипывала овальная вывеска на цепочках с изображением мускулистого увальня, явно не обременённого интеллектом, зато сполна увешанного пушками. Надпись на вывеске гласила: «Серьёзный Сэм». Внутри заведения у барной стойки работал официант - пожилых лет негр, или, как их с недавнего времени стало принято называть - афроамериканец - в клетчатом, как у Мима, фиолетово-вишнёвом жилете. В виски-баре играли патефоны, исполняя что-то безбашенно-весёленькое, кажется, из репертуара Чака Берри.<br />        - А может, и Пресли. - сказал Тим.<br />        - А может, и Пресли. - согласился за ним Том.<br />        - Старина Джефф, кого я вижу! - пошёл обниматься господин в коричнево-сером пиджаке и широкополой шляпе, нетрезвой походкой направляясь от входа прямиком к барной стойке. Чернокожий бармен заулыбался ярко-белым оскалом, который было заметно прежде всего, а только потом уже и остальной контур Джеффа - и всё это из-за царившего в баре накуренного сигарного полумрака. Из уст господина в широкополой шляпе потянулись вереницы приветственных возгласов, перемежающихся с пьяным всхлипыванием. В это же время подул изрядный ветер. Над головой бармена принялась раскачиваться тускло чадившая лампочка ватт на двадцать-тридцать.<br />        - Вот ведь дыра хренова, куда это мы по твоей раздолбайской воле забрались? - проворчал Том.<br />        - Брюзга ты, это же жизнь, и здесь она только начинается. Ставь стакан!<br />        Два часа адской попойки - и вот уж снова лишь ветер свистит в ушах и головах искателей запредельных ощущений на просторах Америки, рассекающих за рулём самые южные её штаты.<br />        - Охренеть! Ты только вдумайся: «Его звали Джефф». - высказался вдруг Тим.<br />        - Кого? Ах, ну да, бармена-то этого чёрного. Да, Джефф - и дальше-то что? - насупленно из-под густых бровей взглянул Том на откинувшегося на сиденье улыбающегося Тима, забросившего ногу за ногу и совсем уж по-эпикурейски задравшего голову повыше на спинку сидения, открывшись навстречу палящему солнцу и столь же знойно-пустынному ветру юга.<br />        - «Его звали Джефф». Звучит, как название дешёвого бульварного детектива.<br />        - Ага, звучит. Ещё как.<br />        - Эй, Том, Том! Может, мне писателем стать, а? Записать вот это вот всё, что с нами тут сейчас творится. Представь себе, а? Нет, ты только представь: вот эти самые мгновения, которые сейчас вокруг нас проходят - они ведь  уплывают бесследно. Где они теперь? Вот сейчас это наше настоящее, а через мгновение - кто был его свидетелем, кроме нас с тобой да ещё вот этой цепкой обезьянки на заднем сиденье?<br />        - Нас троих уже достаточно.<br />        - Да, но это будет лишь зыбкая тень. А теперь ты представь, что один всё это наблюдаешь. Кто станет свидетелем твоего прошлого? Кто станет свидетелем прошлого моего? Или обезьяны. Чёрт, твоей обезьяны, твоей долбаной обезьяны!<br />        - Да чьей угодно обезьяны.<br />        - И кто тогда узнает, какое моё прошлое - для меня, а твоё прошлое - для тебя, а мартышки - для мартышки? Какими глазами наш Мим смотрит на мир?<br />        - Глазами Мима. Это очевидно.<br />        - Да нет, нет же, ты вникай давай, вникай.<br />        - Проклятье, да не грузи.<br />        - Вот он, миг настоящего. А через миг - пшик - и мига нет. И так всё время. Ты понимаешь? Вся наша жизнь - сеть из каких-то маленьких микровзрывов, отправляющих нас по кирпичикам в будущее, как будто  у нас к спине приделана чёртова бертолетова соль - ты вникай, вникай - и наши микровзрывы бенгальских огней, чередуясь, заставляют того, кто ещё за миг до  сейчас был в прошлом, исчезнуть там навсегда, ничего не оставив. Но зато за этот миг... Этот миг даёт нам фору, чтобы постараться прыгнуть, двигаясь вперёд, навстречу наступающему времени. Ты в него летишь, как в трубу, а она переливается, понимаешь?<br />        - Да ты совсем рехнулся!<br />        - Нет, скорее уж это не я, это время рехнулось. Время решает за нас теперь. Что за фигня? И кто ему позволил только, а?<br />        - Тим. Успокойся. Ты меня от дороги отвлекаешь.<br />        - Да нет, ты послушай, послушай. Время для нас - это как... как ракетное топливо!<br />        - Совсем с катушек съехал...<br />        - Но оно же толкает нас вперёд. Значит, наше будущее - это наш космос.<br />        - Ладно. Пусть даже так-то оно так, а дальше что?<br />        - Как что дальше? А дальше - дальше. А дальше будет дальше. Как «Далше» у этих психов на северо-западе от нас, да только не так.<br />        - Мы догоним уже их когда-нибудь?<br />        - Ну, может, к Сан-Франциско или хотя бы к Лос-Анжелесу поближе.<br />        - Но только если мы упустим...<br />        - Если мы упустим этот чудный концерт, эту адову тусовку, которую они хотят замутить вместе с «Grateful Dead»? Нет, я себе этого точно не прощу. Не прощу - ты слышишь? Я сначала тебе голову за это откушу, а затем себе. Уяснил?<br />        Том совсем вжал голову в плечи:<br />        - Бензедрин и кактусы явно не пошли тебе на пользу. Тим, успокойся уже.<br />        - Да нет, ну надо же теперь как-то после виски отходить. Мне ещё полдня руль крутить вместо тебя, как тому долбаному Кэссади в автобусе, и как он только выдерживает.<br />        - А, ну да, я слышал, у них там какие-то совсем уж странные эксперименты...<br />        - Экс-пе-ри-мен-та-то-ры хреновы. - проговорил по слогам Тим. - Ты смотри, смотри, опять лоскут нашего флага над головой загорается.<br />        - О, да, эти звёзды... - с мечтательной усталостью вдохнул Том полной грудью стрекочущий воздух позднего вечера предмексиканских прерий. Мим, скрутив хвост колечком, как бодрая собака, впадал в дремоту, плашмя разлёгшись по диагонали на бархатно-бежевом заднем сиденье, имевшем размеры небольшого частного аэродрома или поля для гольфа, какие бывают у богачей.<br />        - Нет, вот ты подумай. Ты в Бостоне был?<br />        - Блин, Тим, у тебя совсем фанера с роликов слетела. Как же я мог не быть в Бостоне, если мы с тобою, с тобою вот вместе и с обезьяною моею из Бостона выехали на этом вот самом грёбаном кадиллаке.<br />        - А ты откуда знаешь, что это был ты?<br />        - Ну, чёрт, я ведь помню себя там, помню, как рос, в школу ходил, с друзьями на велике гонял, ещё от старой толстой училки английского миссис Блум на чердаке школы прятался, а в коллежде по ночам к девкам в общагу лазил. Были там две такие цыпы - Джессика и Кэти... Вообще, какого хрена ты спрашиваешь, Тим?<br />        - А такого, Том. Ты лучше успокойся сам и подумай: у тебя только память. А фиг знает, вдруг тебе её инопланетяне подсадили, память эту?<br />        - Какие ещё такие инопланетяне?<br />        - Ну с Розуэлла которые...<br />        - Ах ты ж, дьявол, спаси его душу! Я не читаю этих твоих дурацких жёлтых газетёнок, где статьи написаны неудавшимися фантастами-шарлатанами и доморощенными гадалками, сбежавшими из психушки.<br />        - Нет, ну ты послушай, послушай, а как же? А вдруг они вообще всем там засадили, эти зелёные гуманоиды?<br />        - Я не знаю, что, куда, зачем и кто засадил тебе, но я лично уверен, что происхожу родом из Бостона. Это и мои мама-папа подтвердить могут, в конечном итоге.<br />        Тим щёлкнул пальцами, вот так - щёлк:<br />        - Да-да, а ты уверен, что они у тебя вообще есть?<br />        Том на этом вопросе так рассвирепел, что, раскрасневшись до состояния перезрелого томата, готов уже был окончательно взорваться, вылетев ошмётками себя через лобовое стекло. Но вовремя сдержался. <br />        - Ну вот мы приедем туда, вот мы приедем. И что? - всё сомневался Том.<br />        - Как это - что? Тусовка, «Grateful Dead» и специальный апельсиновый сок.<br />        - Да. Ну да, слышал-слышал. Специальный. Особый. Фирменный напиток «Весёлых проказников». С привкусом вселенной. Хе-хе.<br />        - Дааа... угромыхали. Угромыхали. Эти ребята - ээээйэй - а может, их уговорить по пути завернуть куда, отойти от поездки денька на два-три?<br />        - Может быть, может быть. Вот только как это сделать-то, если мы ещё здесь, а они-то уже почти там?<br />        - Зато мы бы пока - хоп - да и проскочили наперёд них. Там всё бы поразведали, поразнюхали, как наши на втором фронте в сорок четвёртом? А дальше бы уже как зарядили, так зарядили! Не знаю, как ты, а я хочу вообще конкретно отлететь с Проказниками.<br />        - Эй, Тим, Тим. Ты куда собрался?<br />        - В шестое измерение. Строить дом своей мечты.<br />        - Вот дьявол, дом своей мечты в шести измерениях. Это что-то новенькое, Тим!<br />        - И снова что там будет с нами за этим поворотом, когда откроются свежевыжатые врата в рай?<br />        Примерно неделю спустя друзья сидели на полянке ярко освещённой рощицы где-то между Сан-Франциско и Лас-Вегасом, где решили на время обосноваться и устроить выступление герои дорог, сделавшие своей Америке кесарево сечение сперва прямиком по южным штатам, а уж затем по северным, и весьма, надо бы заметить, не без помощи цветастого школьного автобуса, мифической солнечной колесницы, на которой новые боги, глашатаи и оракулы двадцатого века совершают своё легендарное восхождение на узорно-переливчатые лабораторно-полусинтетические небеса огненно-святого Антония или даже просто велосипедного Альберта. <br />        - Смотри-ка, а Горянка-то тёлочка, что надо. Вон, вон, так вертится под ветками. С кем из них она там мутит? Вроде бы, с этим горластым певуном Джерри Гарсией, нет? - развеселился наопельсиненный Тим.<br />        - Да хрен её знает. Со всеми потихоньку, наверное. Хиппи, травки-цветочки, свободная любовь и все дела. - у Тома внутренняя крепость циника оказалась чуть крепче.<br />        - Теперь вот, надо же такое представить, ещё несколько дней назад мы были с тобой ещё непонятно где и как. Но!... Мы же ходили уже здесь с тобой? Вот прямо здесь ходили?<br />        - Да, мы ходили здесь с  тобой.<br />        - А ещё раньше, помнишь, по дороге ехали. Мы же повторили их подвиг! Ах, брат, брат... Тим-Том-Мим... чёрт, обезьяна-дура, давай сюда, Мим, обнимемся все вместе! Давай сюда, брат! И что нам теперь осталось? Что нам от них теперь досталось? Гляди. Видишь вокруг? Музыка сливается в шарики, а ты в них наблюдаешь целые миры прямо от гитарных струн и усов певца. Какой же, всё-таки, странный эффект, необычный такой. Усы тянутся, нити со струнами объединяются и показывают заполненные измерениями шары, а ты в них только бери да ныряй. Это газировка такая с ароматами сочных груш и марципана всех сортов и оттенков, да только в ней вместо пузырьков - миры. Путешествуй себе да путешествуй, если поймаешь их вдруг за шипучку...</b><br /><br /><a class="link" href="http://u.to/zZlHDg" title="http://www.proza.ru/2016/03/16/2080" rel="nofollow" target="_blank"><b>http://www.proza.ru/2016/03/16/2080</b></a></div> Белоусов Роман Психокуб https://artver.clan.su/forum/24-429-1 https://artver.clan.su/forum/24-368-1 Wed, 17 Feb 2016 19:17:03 GMT Форум: <a href="https://artver.clan.su/forum/24">Белоусов Роман</a><br />Автор темы: Психокуб<br />Автор последнего сообщения: Психокуб<br />Количество ответов: 1 <span style="font-size:10pt;"><b><div align="justify">Уже вечерело. По улице шёл в состоянии лёгкого подпития человек труднозапоминающейся внешности, невменяемого возраста, роста, цвета волос, кожи, глаз, да и что греха таить — пол его тоже был вполне себе неопределённым. В общем, совершенно непримечательная личность. На нём были истрёпанные временем штаны, не вполне опрятная куртка, вывернутая наизнанку шапка и видавшие виды узкие ботинки цвета свежеосвежёванного лося. <br /><br /> Человек не знал, что пряталось за деревьями и стенами высоких кирпичных домов, а ведь его преследовала по-спортивному одетая девушка в иссиня-чёрных вороньих очках, жадно обсасывающая чупа-чупс в перерывах между курением роскошной трубки. Она хитро выглядывала из-за домов, кому-то беспрестанно звонила и сообщала неизвестно для кого полезные сведения, задирая сверкающие на солнце очки под самый лоб. Человек залез на дерево, прицепил к поясу фонарь и достал из запазухи бутерброд, по-видимому, решив свершить обеденную трапезу в природных условиях, но завидев девушку с чупа-чупсом, только что вывернувшую из-за угла многоэтажного дома, он вдруг решил узнать у неё одну вещь, столь давно его волновавшую. <br /> Девушка остановилась под деревом, достала из кармана брюк пассатижи и начала ими активно щёлкать в направлении мужчины. Тот, в свою очередь, вытащил и кармана клубок ниток, один конец клубка привязал к собственному поясу, а вторую часть клубка бросил девушке с криком: «Держи снаряд, Маруся!». По нитке клубка на скрепке он отправил девушке записку, где сообщалось: «Здравствуйте, глубокоуважаемая! Я — Вячеслав Бурнако. Вы не подскажете, как пройти до ближайшего параллельного мира? Или куда ещё? Хочу!» Внезапно оказалось, что нитка привязана не к поясу Бурнако, а к ветке дерева, причём самого Бурнако почему-то нигде поблизости вовсе даже и не имелось. Однако он оказался сидящим нога за ногу на лавочке поблизости. Девушка взяла его под руку и повела в неопределённом направлении… <br /><br /> В квартире было довольно, лишь изредка поблескивало что-то отдалённо напоминающее проблесковые маячки. Маг Форель стоял за дверью в и держал большой раскидистый кактус, на который была надета ярко-красная кепка. Он был весь с ног до головы обвешан многочисленными амулетами, так что нет ничего удивительного, что когда в дверь постучали, то у Фореля Сайдела в руках вместо кактуса оказался бубен. Он прокричал громко: «Войдите!», — и трижды треснул по бубну специальной колотушкой. В центре комнаты возникли Маруся Чупа под руку с Вячеславом Бурнако. Форель стрельнул взглядом в сторону кухни и телепортировал оттуда мусорное ведро, торжественно водрузив его в центр комнаты, чем заставил Марусю и Вячеслава отодвинуться. «Вот!», — громогласно провозгласил Форель и снова повторил: «Вот!». Установилась тишина, и стало слышно, как мельчайший паучок в углу плетёт паутину. «Это ель подпространств», — произнёс маг, — «Мы подобны сору на Загривке мира, Земля трясёт кудрями нас, но мы цепляемся подобно семенам репейника в собачьей шерсти! Что вам нужно?» <br /><br /> - Вячеслав хочет странствий, путешествий, так сказать, — таинственно и одновременно жеманно произнесла Маруся, почему-то смутившись и продолжая тыкать в щёку своим чупа-чупсом. В этот самый миг Бурнако ощутил странное головокружение, от которого немеют все конечности, и принялся раскачиваться, но возникший где-то изнутри смерч словно засосал его в собственную сердцевину, вывернув через многомерность в пучину космической Пустоты. Когда же сознание Вячеслава проявилось, словно фотография поляроида, то оказалось, что он по-прежнему движется с Марусей Чупой в некоем неизвестном направлении. <br /><br /> Наконец, они вдвоём достигли дома назначения и принялись подниматься по лестнице наверх. Квартира даже на квартиру не походила. Некое жалкое подобие каморки трубочиста, смачно и усердно прокопчённое табачными смолами, ежедневно исторгаемыми владельцем из курительной спецустановки, в народе именуемой бурбулятором. <br /><br /> - Здравствуйте! Можно? — поинтересовался Вячеслав, несмело постучав в дверь. <br /> - Входите, чего уж там! — откликнулся Форель Сайдел, -Я даже знаю, что вас двое. И двое тоже — входите! <br /><br /> Маруся Чупа прижалась к Вячеславу, а зубы её стукнули от страха, отдавшись огневой вспышкой в глазах. Дорогу пересекла стайка гусей. Вячеслав словно бы наткнулся на невидимую стену, через которую не в силах был переступить. На том месте, где только что стояла Маруся Чупа, оказался плюшевый медвежонок, хитро подмигивающий обоими глазами. Вячеслав расстелился на полу носом кверху, а маг Форель, настойчиво и бодро выпивший какой-то отвар из множества тех, что варились у него в углу, надел каучуковые хирургические перчатки, взял жезл, ударил им гулко в бубен и, направив руки на медведя, произнёс: «Медведь Фёдор, нарекаю тебя Оракулом Земли, Мира и Вселенной Трансбаром Эхоном третьим!» Усевшись в позу лотоса на полу, Вячеслав хрипло спросил: «Ты куда Марусю Чупу запропастил, а, Форелище колдовское?» <br /><br /> - Возрадуйся, Бурнако! — был ответ, — Чупа теперь медведь Трансбар. И он гласит триединство космических истин. Так возрадуйся же! <br /> Громовой голос Оракула произнёс: «Дай!» Воцарилась гробовая тишина. Первым из оцепенения вышел Форель. «Вот видишь», — произнёс он, — «Оракул хочет. А если Оракул хочет, значит — нужно!» <br /><br /> - Верни Марусю, она клубок забыла, я ей отдать должен, — сказал Бурнако Вячеслав. <br /> - Хорошо, я верну тебе Марусю, чтобы ты отдал ей клубок, если ты дашь Оракулу. А дать ему ты должен могущественный артефакт Аджна Бодхисаттвы. Если достать сумеешь конечно. А когда ты отдашь Марусе клубок, я с чистым сердцем и радостью от выполненного перед тобой обязательства опять превращу Чупу в Трансбара. <br /><br /> - Всегда готов! И всё всегда умею! — вскочил Вячеслав. <br /> - На, выпей, — Сайдел подал Вячеславу какой-то отвар, — А теперь добро пожаловать в этот дивный новый мир будущего, — произнёс Сайдел и распахнул двери чулана, сделав пригласительный жест. Сначала было темно. А потом тоже было темно. Затем громогласный Оракул произнёс: «Это медведь, это всё он!» После этого темно было совсем недолго, ну разве что совсем чуть-чуть, а затем стало светло. Вячеслав стоял на берегу реки, вокруг высились какие-то постройки, с противоположной стороны — какие-то холмы. <br /><br /> По тропинке рядом шла некая девица, раскачиваясь всем телом в разные стороны. Она очень хмуро посмотрела на Вячеслава, цыкнула языком: «Понаехало тут всякое такое-разэдакое, да ещё и из прошлого к тому же! Ну чего вылупился?!! Прибыл в будущее — дуй куда-нибудь, пятками сверкай, нефиг тут глаза честным людям мозолить! Кстати, я — Верховная Трансгалактическая Предсказательница, а зовут меня — Матрёшка Мухомор!» <br /><br /> Мухомор подошла к дереву и начала хищно срывать с него объявления о продажах плазмоганов, напалмассы, бесконечных летучек и аспективных ЭВМ, не обращая никакого внимания на Вячеслава. А тот молвил: <br /> - Ну раз ты такая уж прям предсказательница, то и скажи мне, что будет дальше. <br /> - Глаз, — ответила Матрёшка Мухомор, не отрываясь от дела отрывания объявлений. Затем она принялась биться головой о дерево, а ещё затем — резво скакать вокруг дерева, напевая песенку, да ещё и непосредственно так: «Карусели обрусели, локти съели дни недели. Если с вами поделюсь, то останется лишь груздь. Ну а я — не помидор, потому что — мухомор!» Затем Матрёшка уставилась на Вячеслава своими большими круглыми глазами: « А я посмотрю, смелый ты парень, сунуться к нам решил. У нас тут — бух-бух, тра-та-там-бам-парарам-ляпапам! Ну эта, короче, война у нас тут идёт. <br /><br /> - А из-за чего воюете-то? — спросил Вячеслав. <br /> - Да амулет каждый у каждого перетаскиваем! Аджна Бодхисаттвы зовётся. А я вообще на ниточке тут торчу. После Пятой Ядерной пришёл Хеларзмад и заключил сделку с Золочёными. Ну а они вывернули трансформы и пошли репу отстреливать да капусту рубать. Жвах вышел. Я не знаю. Амулет разрывает репликаторы, вот от него музы и слоятся. Я поворачиваю лишь на йоту, а мир — он другой уже, в общем, власти они хотят, вот и дерутся. Мир — он ведь простой. Открою страшную тайну: всё, что ты видишь вокруг, сделано из кубиков и шариков, а от их сочетания зависит, что получится — курица или яйцо. Или вообще лицо. Вот так! Но периодические волнообразные сдвиги смещают шарики, и они выпадают из кубиков, а при реконструкции рождаются химеры, считающие химерами прошлые сочетания шариков и кубиков. К тому же мир боится каждой новой такой волны, поэтому и дрожит заранее, а чем сильнее дрожит, тем расхлябаннее шарики и кубики, и тут — новая волна — и всё снова собирать. А амулет содержит в себе заранее просчитанные сочетания шариков и кубиков. Тем и ценен. <br /><br /> - А ты — шарик или кубик? — спросил Вячеслав. <br /> - Сам ты шарик, — оскорбилась Матрёшка. — Это у тебя шарики снизу болтаются, а я же — гордый кубик! — Матрёшка Мухомор стала в позу, а Вячеслав Бурнако обиделся. <br /><br /> Но следующим и впрямь оказался глаз. <br /> - Порядок, — послышался голос. — Он в норме. Позвольте представиться: Угоб Базукин собственной, так сказать, персоной. Приведите его в кабинет, — Угоб обратился к своим сослуживцам. В кабинете было довольно тесно. <br /> - Прилёживайтесь, — сказал Угоб и залез под кровать. Базукин был уверен, что под кроватью разговор получится строго конфиденциальным. В этот самый момент снова раздался громогласный восхлип оракула: «Дай!» Базукин комом сжался под кроватью. <br /> - Тссс! Тише! От ока Великого Оракула медведя Фёдора нигде не скроешься! — задумчиво произнёс Базукин. — В общем, залезай под кровать, разговор есть. <br /><br /> Вячеслав залез под кровать, а там что-то щёлкнуло, и он понял, что вылезти уже не сможет. В этот момент расхлопнулась дверь, через всю комнату чинно прошествовал маг Форель Сайдел и скрылся в стене, а Угоб заговорил: «Мы не знаем, когда это закончится. Фонтаны блещут, а толку мало, да и вообще — толку мало. Ох, зря, Вячеслав, ты в дело это ввязался. Ты слышишь, мне нужен амулет, чтоб ходить туда-сюда». Базукин вытащил из кармана огромную луковицу, вытащил её на середину комнаты и взмахом топора разрубил луковицу напополам. В самой сердцевине её покоилась записка, на которой, как оказалось, значилось всего лишь три буквы: «Дай!» <br /><br /> - Это Оракул, о боже, это же Оракул, нам всем теперь крышка! Что же делать? — Угоб стал под кроватью совсем походить на улитку, забившуюся под панцирь. — Я вот хочу срезать лучок миров: вот так, вот так, вот так! — ошмётки лука разлетелись в разные стороны. <br /><br /> В это время из стены, куда вошёл Форель, появилась Матрёшка Мухомор и назидательно произнесла: «Глазик требует идей, и отнюдь не для детей. Ну когда же ты сорвёшь с шеи тонкой эту брошь?» С этими словами Матрёшка Мухомор вручила кувшин с водой Базукину. Из кувшина на него посмотрело плюшевое отражение Трансбара с искристыми полистироловыми глазками, а Мухомор вышла через стену, противоположную той, через которую зашла. <br /><br /> - Вселенная, она же как лук, — заговорил Угоб. — Вот ты возьми всю луковицу и посмотри сквозь неё — многое ли увидишь? Думается, что ничего, разве что свет отличишь от тьмы. А теперь ты с луковицы своей кутикулу сними. Да ты не стесняйся — сними-ка, сними свою кутикулу и через неё посмотри на мир. Уже что-то можно разглядеть, где-то что-то видно, правда? Вот и Аджна наша — она именно такая, как ты просто человек — то смотришь сквозь луковицу, а Аджна наша — она-то ж это, кутикулу, понимаешь, снимает. <br /><br /> Внезапно стулья и тарелки задрожали, а в комнату ворвались люди в перьевых комбинезонах: «Стоять, Базукин, лежать, Базукин! Угоб, а ну не двоиться! Вы задержаны по обвинению в суициде! А если вы не знаете местоположение Аджны Бодхисаттвы, то мы поможем тебе его совершить. Добровольно! Выбирай!» <br /> Угоб рассыпался на гирлянды, а вошедший человек протянул Бурнако руку, облачённую в изящную перчатку: «Знакомьтесь, я — агитатор Долозон Мяу. Агитирую мир за воссоединение. Требую пройти со мной». Со всех сторон, куда только достигал взор, простирались кустики. Собственно, именно поэтому взор охватывал не такую уж и значимую часть суши — кусты были буквально под носом и загораживали всё, что находилось за ними. <br /><br /> - А теперь — марш в кусты! Ведь я — агитатор или конь в пальто? — последовала сумбурная, скукоженная и лихорадочная погоня в кустах, однако же когда они разверзлись, то на пьедестал, установленный на небольшой холмистой возвышенности, вышел агитатор, громогласно провозгласивший свою агитацию: <br /> «Товарищи! Мир — это не кусок мыла или хлеб, а кирпич и сталь! Так не позволим же вражьим судьбам на чужбине строить мировые суррогаты! От края до краюшек он исполнен вашего труда, ваших сил и ваших затей, впрочем, не всегда обоснованных. Возможно, он бы напоминал поролон, если бы не был столь прекрасен! Да, да! Именно поролон! Натуральный, природный поролон! Мягкий и, впрочем, пушистый, как и вода. Мы вплетены в его ячеистую структуру, пока не выпали. Живём, если поролон, связывающий нас, крепок. Разорван — мы навеки выпадаем в космический эфир, мы освобождаемся. Причём ячейки, связывающие нас вместе, ткут пауки наших душ, скомканных в протоплазматическую биомассу проявленных чувств и эмоций. <br /> Был один! Умный такой! Натёрся оливкой до состояния скольжения и выпал, но поролон-то его так и не отпустил, так и держал его за пятку до самого будущего, а он барахтался среди порванцев, то есть тех, кто поролон свой разорвал и уже не вернётся в уютные ячейки». <br /><br /> Появившаяся на стуле перед Долозоном Мяу Матрёшка Мухомор резко и радостно засмеялась, захлопав в ладоши. Затем она мерзенько так захихикала и сказала: «Ну всё, агитатор, пришла твоя Кикичундра!» И впрямь, невдалеке показалась Кикичундра Ворсик. Долозон сразу оживился: «Опять от Грамоны? Привет Грамоне!» <br /> - Обязательно передам, — подлетела на метле Кикичундра. — Мы здесь все сражаемся за Аджну Бодхисаттвы, но до сих пор не знаем, где этот амулет. Узнать нам поможет обряд крышевания во имя исполнения танца на крыше. Местность вокруг принялась стремительно разглаживаться, но в кустах ещё успела юркнуть ловкая и хитрая Матрёшка Мухомор, стащив с собой метлу Кикичундры. <br /><br /> - Куда, стерлядь? — взвыла Ворсик, но Матрёшки и след простыл, вокруг же простиралась крыша. — Ваша задача — панцирь. Создать кожуру для защиты амулета. — произнесла Кикичундра и принялась разбрасываться файерболами. Вы также должны станцевать особый вид танца, подобие магических пассов, но главное — чтобы задушевно так! Кикичундра развела руки, и в небе сверкнула молния, но вот снова раздался громоподобный восхлип Оракула Трансбара: «Дай!» <br /> И в небе появилось голографическое изображение плюшевого мишки Фёдора. Ну всё. Грамона идёт. Собственной персоной. Дожили. Берегись, герой, будут разборки. <br /> - Да вы танцуйте, танцуйте, — продолжала Кикичундра Ворсик. И они начали исполнять свой особый танец для привлечения поиска амулета Аджна Бодхисаттвы. А Грамона-то всё едет или идёт. Кикичундра меж тем делом образовала вокруг себя подобие разделения, с двух сторон от неё пирамиды растекались в разные стороны, она отделила себя от окружающей реальности, но её госпожа Грамона была сегодня благосклонна, как никогда. <br /><br /> Домашним животным Грамоны был оракул плюшевый — Трансбар Эхон, которого она везде таскала с собой подмышкой. Эхон рычал, пыхтел и сверкал красными звёздами полистироловых очей. Меж тем, Кикичундра превращалась в нечто иное и другого цвета. Только что Грамона, обвешанная по всему периметру снарядами, пистолетами и пулемётными лентами, открыла новый мир. И этот мир не предвещал ничего хорошего. Быть может. <br /><br /> Внезапно вокруг померк свет, а когда всё проявилось, то оказалось, что в центре подсвеченной комнаты стоял человечек, судя по всему, среднего пола. Он был одет во всё чёрное и кожаное, наводя на мысли об НКВД, но в то же время был бледнее графа Дракулы, имел ярко-красные пылающие и блестящие губы в сочетании с синюшными кругами под глазами, явственно свидетельствовавшими о том, что владелец этих кругов — большой любитель приложиться к бутылочке чего-нибудь горячительного. <br /><br /> На освещённый пьедестал, где стоял бледный человек, некое «оно», вдруг вышла на лыжах Матрёшка Мухомор. Она была одета в мини-юбку, закутана в простынь, обмотана шарфом, а на голове поверх чалмы имела поношенную шапку-ушанку. При виде Матрёшки человек оскалился, и все тут же узнали в нём невероятно изменившегося агитатора Долозона Мяу, однако Мухомор, словно бы не замечая его, внятно и ясно продекламировала: «Агитатор Долозон пьёт с утра одеколон. И поэтому в обед он городит всякий бред». Раздались бурные аплодисменты, несмотря на то, что вокруг не было никого, кроме агитатора Долозона Мяу и Матрёшки Мухомора. <br /><br /> Когда же предсказательница скрылась во тьме, из воздуха внезапно материализовалась увешанная боеприпасами Грамона Бамбах и навела на Долозона свою новейшую сверхсекретную разработку — пушку Жеубра-Елыкёзт в виде трубы с велосипедной педалью — чрезвычайно опасный бластер дальнего действия, оказывающий влияние только на агитаторов всех мастей и пород. <br /><br /> - Слушай, Долозонушка, ты — кобрячья крыска, а потому меня внимательно сюда слушай, — протяжно и с ударением на каждое слово проговорила Грамона Бамбах. — Мне нужна для владычества великая сила Аджны, или уже я не диктатор, что ли? Так что ты агитируй, агитируй давай, агитируй, агитируй, а я посмотрю, к чему это может привести!</div></b></span><p><b>Добавлено</b> (24.07.2015, 22:09)<br />---------------------------------------------<br /><b><div align="justify">- У меня, Грамона, дар особый! — отвечал Долозон. — Не всем просто так даётся. Агитации смещают точки сборки проекций окружения и реконфигурируют людей. Я говорю — а реальность вокруг плывёт, как кусок сливочного масла на сковороде, когда ты, Грамона, блины жаришь. <br /> - А я блины вовсе даже не жарю, — возмутилась Грамона. — Блины жарит моя верная боевая Кикичундра. Она в эктоплазму файерболами стреляет — вот тебе и готовы астральные блины. <br /> - Ну а вот же и я, — говорит Мяу. — сказал «А» — мы ещё здесь, но уже если звучит «Б» — то всё другое, и ты тоже другая, Грамона, и Ворсик верная твоя — другая, один я — такой же, как и прежде, поскольку отражаюсь везде одинаково, в то время как дискретные люди смещаются с преобразованиями. <br /> - Всем в Реальности известно, что тебя воспитывали паровозы, и ты смещенец, Долозон. Именно поэтому твоя доставка не искажает внутреннее естество, однако для меня твои услуги подобны встрече с собственным двойником. <br /> Нежданно-негаданно со всех сторон полилась шаманская бубенно-варганная музыка, сопровождаемая горловым пением, свет слегка померк, а Долозон Мяу вокруг вешалки принялся танцевать танго, не забывая проводить агитацию Грамоны, подобно ищейке, направившей свой собачий нюх на Амулет. <br /><br /> - Граждане страны Соловей! Великую и притягательную силу таит в себе Амулет! Он невозбранно украден группировкой опальных шалунишек во главе непонятно-с-кем. Так неужели мы дадим энергии Вселенной попасть в карман к какому-нибудь вахлакчику? Ведь общеизвестно, что каждый из нас по праву рождения имеет право рождаться. Я не хотел бы строгать мозги колечками, но уж извольте доложить: квантовый скачок — это вам не детские шуточки! Люди могут и должны открывать щели между мирами, и задача любого Долозона — подготовка человечества к уходу в миры Нагваля. Для того, чтобы задействовать всю мощь амулета, нам просто необходимо становиться настоящими профессионалами в искусстве сновидения, ибо так лишь мы все сумеем преодолеть сопротивление проникновению ветров внутри себя, обретая личное Место Силы для каждого из нас. <br /> Незнание метода обращения с амулетом подобно опасности водородной бомбы в руках компьютерной мыши — никто не знает, куда она направит свой единственный красный глаз на брюшке. Познавший Аджну Бодхисаттвы обретает ви`дение воина и готов снова стать полным, расширив границы недосягаемости." <br /><br /> В это время вернулась Матрёшка Мухомор, обёрнутая в греческую тунику и несущая кактус, при этом плавно напевая, растягивая слова: «Кактус врос между ушей — я гоню его взашей; курица вместо цыплят высидела кактусят!» Она вытащила из серой холщовой котомки, которую как раз тащила за спиной, куриную тушку и сковороду. Ловким движением натренированной руки шмякнула тушку об сковороду и принялась оттуда доставать яйца числом штуки в три. Яйца она умело разбивала о стенки сковороды — да вот незадача — после вытекания белка из каждого яйца оказывалось, что вместо желтка под скорлупу заныкался маленький тайный кактус. И так во всех трёх яйцах! Мухомор, вылупив шарообразные очи, маниакально причитала, толкая кактусят на рассмотрение каждому встречному-поперечному: «Нет, ну вы же видите! Видите?!! Это всё кактусы, кактусы, кактусы! Ааааа!» <br /><br /> А Мяу меж тем продолжал: «Общеизвестно, что бег силы не только способствует общему укреплению мускулатуры и повышению потенции, но также открывает в людях дотоле нереализованные возможности ощупывания окружающего пространства личными рукощупами каждого. Именно бег — первый шаг к чую линий мира, позволяющий сцеплять собственные кольца с кольцами других существ для изменения объектов тоналя и запутывания тех, кто смотрит, но не видит. Амулет раскрывает суть вещей и веществ. Носитель Амулета силён, как минога, и он среди нас. Так кто же он? Не ставьте палки на рога, поставьте их лучше в его колёса. Амулетчик должен быть раскрыт!» <br /><br /> Тут два чёрных безликих призрака внесли, как полено, Матрёшку Мухомор параллельно горизонту, которая тут же предрекла: «Власти дядька захотел? — В воздух пепел полетел! Что ж произойдёт, когда дядька вступит за врата?» <br /><br /> - Ты меня вдохновляешь, Долозон, так держать! — взвизгнула Грамона, до этого казавшаяся полностью неподвижной. — Я беру тебя с условием, что ты мне будешь помогать искать амулет. Пойдём со мной! <br /> - Видишь, Грамона, я уже меняю мир, — откликнулся Долозон, он обернулся, и всё начало менять цвета и пропорции, предметы принялись плавиться, а сквозь них проступили новые очертания. <br /> - Ты что творишь, Мяунчик! Ведь морфишь совсем не туда! Ох, совсем! — Грамона схватила агитатора за руку и они, плавно переливаясь, постепенно растворились в окружающем пространстве, чтобы оказаться в престранной комнате, в которой не за что было зацепиться взору человеческому, а равно как и не человеческому — тоже не за что уцепиться. Ибо был в комнате этой преимущественно только Угоб Базукин. <br /> Он вмиг узнал агитатора и накинулся на него: «Так это ты тогда сбежал, номер 908? Встань в строй — и молчи!» <br /> - Я не 908, я — 914, но тоже сбежал, о, мастер Угоб! <br /> - Так встань в строй и молчи. <br /> - Не для того воюем, — вмешалась Грамона. — Я предлагаю объединить наши усилия для поиска артефакта. А чтобы бороться за него и разрывать в клочья свои тушки нужно, как минимум, знать, куда, а главное — для кого копать. И под кого — в том числе. Предлагаю иерархам Земли поведать, как дошли до жизни такой. Факты укажут путь. А начнём мы с того, на кого укажет моя священная считалочка: «Глохли тролли, ели моли, пим — молился, мим — порхал. Печка в поле, нету соли, кто свеча — тот отвечай!» <br /><br /> Вдруг стемнело, утро сменилось ночью, а вечер — днём, в промозглой тишине зависло перламутровое лицо, которое, впрочем, оплавлялось в нечто бесформенное с растянутыми ложноножками, оно светилось и било молниями, кажется, в целом создавая ощущение похожести своим впечатлением на ходячую дафнию-переростка, но в шапочке, больше напоминающей цветочный глиняный горшок. <br /> Механизированный голос произнёс: «Вас приветствует существо-пугач Утье Буханг. Отныне — вы — мои зомби. Будете слушать только мои приказы и выполнять то, что я говорю». <br /><br /> В момент всего этого действа потомственная цыганка Цацра Гуай сидела за столом своей комнаты, разложив по кругу зажжённые свечи и разговаривала с Оракулом. Трансбар был окружён оранжево-сине-жёлтым сиянием и пульсировал, подобно стробоскопу. В углу комнаты сгустилась тень и, раскачиваясь во все стороны одновременно, подошла к Цацре. <br /><br /> - Форель, ты ли это? — тихо спросила Цацра, слегка привстав. <br /> - Да. Я заварил галактическую кашку, ты не находишь? Дай мне руку, — с этими словами маг вложил нечто в ладонь Цацры. <br /> - Вот именно за этой штукой люди гоняются не одно десятилетие. Не понимают они, что сущность моя вложена вовнутрь этого амулета, и ничто им сотворить невозможно воли моей супротив. <br /><br /> Тут голос подал Эхон: «Сила, мне нужна сила предсказаний, отыщите сок молнии на челе у магуса, изыщите вытяжку третьего глаза, ибо он — проводник — преобразователь. Сила затребована — дай!» <br /><br /> - Оракул Эхон, как и любой другой портативный электроприбор, требует периодической подзарядки, — прокомментировала сказанное Гуай. — Извлечение силы амулета осуществляется традиционным танцем, поименованным нашим вековым кланом «Веретено ведьм». Мы должны исполнить ритуал обретения мудрости оракулом через твой амулет. <br /><br /> С этими словами Цацра, плотно прижав Сайдела к себе, начала чрезмерно быстро вращаться вокруг собственной оси, постепенно начиная напоминать не то намагниченную юлу, не то бег торсионного поля или даже, лучше сказать, веретено тутового шелкопряда, производящего свою тончайшую бесценную ткань, подобно пауку, укоконивающему свою жертву в плотную стопку слоёв непроницаемой паутины. <br /> Однако же так оно и было — за фигурами Цацры и Фореля тянулась туго натянутая нить, утрамбовывающая их тела в туго укутанную куколку, чьи связи практически незримы до тех пор, пока их число не достигнет некоего неизвестного критического показателя. Когда же герои разорвали путы, у Трансбара вспыхнули ярким светом глаза и рот, и он самоудовлетворённо произнёс: «Ну вот и всё, теперь я сыт!» <br /><br /> Сайдел упал на колени: «О, великий оракул Трансбар Эхон, позволь Цацре Посвящённой стать проводником мыслей твоих и идей, ответь же на несколько вопросов скромных поклонников твоих и служителей верных твоих же!» <br /> - Блюдце — на стол, плети — на пол. С нового дня — слушай меня! — механизированно и жужжаще проскрежетал Трансбар. Гуай достала из запазухи блюдце и выложила его на специальный лист предсказателей, содержащий на себе буквы кириллицы, клинопись, египетские иероглифы и скандинавское руническое письмо в равных пропорциях с каббалистической символикой и рисунками ацтекских богов. <br /> Колдунья надела амулет, а Форель задал Эхону вопрос: «Муарекуйиуйчиллане часто упоминали о вареве полуразорвавшейся Луны. Число моих проекций эпохи гражданской войны должно быть рассчитано через суть эйдетического снимка варева». <br /> Эхон очнулся из полусомнабулического оцепенения и завёл длинную речь: <br /> - Когда лунный магнит сливает токи звёзд внутри себя в одной точке, образуется паутина, направление которой от каждой звезды — ко всякой звезде ведёт. Крючьями вживляясь в линии звёздных магистралей мы перенаправляем ракурсы, но повреждение трасс ранит их единство. Лишний же локатор Галактики, восстанавливающий направления, может быть собран в бронебойные сосуды ментала, заготовленные точками Разума путём наполнения взаимно противоположных характеристик поля энергоинформационного обмена. Жидкость оставляет только видимые плоскости, упуская из существования – оставшиеся.  Собранный в сосуды менталов сок и есть варево полураспавшейся Луны. <br /><br />     Когда Трансбар толкал речь, блюдце двигалось по бумаге просто с невообразимой скоростью, а противный жужжащее-дребезжащий громобойный голос оракула раскатывался и расплывался по ушам и душам людей, из коих поблизости были лишь Гуай и Сайдел. <br /><br />     — Это всё, что мне нужно было знать! — поблагодарил оракула Форель. – По теории сока я оказываюсь сам осьминогом… Впрочем, гражданскую войну пришло время прекратить. <br />     — Не сомневайся, Форельчик, пугач Утье не дремлет, а уж он-то своё дело знает. Сцепись со мной полем трассой нервного энергоканала, — задумчиво и вкрадчиво медленно проговорила Гуай. Цацра и Форель взялись за руки и тотчас же рассыпались, обратившись в горстку разлетающегося по ветру чёрного пепла, и только Эхон продолжал подмигивать своими немного грустными малиновыми глазами… <br />     По центру комнаты высился нарядный пьедестал с накидкой, на котором чинно и торжественно восседал оракул, над мохнатой плюшевой с ушками  головой которого парил прелестно улыбчивый лик Утье Буханга, вводящего своими эманациями всех присутствующих в глубокий транс. <br />     — Мне нужно примирение ваших сознаний, не примирение вас, ведь примирение тел без примирения умов недолговечно, а примирение умов по сути своей  ведёт к примирению тел, — вкрадчиво и мягко говорила, порхая в воздухе, полупрозрачная сущность. Сидящие по кругу люди плавно и размеренно раскачивались в разные стороны в такт друг другу. <br />     — А теперь, — продолжал Утье. – нам необходим приёмопередатчик ваших сигналов для трансляции вашего транса мне прямо в мозг. <br />     В это время в небе нечто довольно смачно забулькало, затрещало и забурчало, затем комната начала дымиться, а из рассеявшегося разноцветного дыма вышел гуманоид неопрятного вида. С него свисали нити и ещё какие-то корешки. Он, сутулясь и слегка подрагивая и попрыгивая, начал высыпать из мешка какой-то порошок.  На нём был странный джентльменский котелок и кальсоны в сиреневую полосочку. Прекратив высыпать пыль, он снял шляпу и представился: <br />     — Извольте, я – поганочник Циона Аэйе, выполняю благородную миссию по заселению чужих планет колонизационными спорами своей цивилизации поганочников. <br />     Когда Циона закончил говорить, то голос подал Трансбар Эхон: «Он – проводник! Транслятор – дай!» <br />     — Ещё бы! – уверил всех поганочник Аэйе. – Скоро споры колонистов прорастут в ваших нервных тканях, ведь пришёл я вас спасти и навестить. Жизнь моего народа – ключ от вашего конфликта. Плесневые зародыши поганочников в ваших жилах – совершенномудры, уж они-то дружнее всех в мире и поэтому не станут воевать, чрез них обретёте вы познания о себе самих и о мире, вас окружающем, мои же собратья жизнь обретут в ваших телах. <br />     — Но ты так похож на человека! – удивился Вячеслав Бурнако, сидевший в связанном состоянии в углу комнаты. <br />     Я и впрямь был человеком – сие есть сущая правда, — объяснил Циона Вячеславу. – Однако впоследствии я вдруг пророс насквозь телепатической колониальной псило-плесенью, а теперь я вот поступаю именно так, как велит мне Центр. <br />     — Так чего ж ты хочешь, Циона? – спросил тогда Бурнако. <br />     — Жить в ваших домах, — ответил поганочник. – Планета здесь комфортна для нашего существования и всеобщего вашего блага ношения нас изнутри. Вам нечего бояться – мицелий поганочника со временем полностью заменит вашу нервную систему, ибо так велел Центр, а желания его не отклоняются, поэтому мы – вселенская форма коллективного разума. Коллегиальность, умеренность и практичность – вот те три столпа нашей цивилизации, лежащие в первооснове её существования. Мы – коммунистическая цивилизация, а иначе и быть не может при коллективности наших умов, но после того, как прошлые попытки донести идеал нашего строя до вашей цивилизации человечества завершились провалом, Центр принял решение о тотальной колонизации планеты Земля. <br /> Колонии поганочников работают по телепатической клиент-серверной связи голографических информационных импринтов во фрактальных проекциях мирового эфира – наш Центр есть космический сервер, живущий в центре каждой галактики, мы же – его клиенты, а потому мы столь дружны, едины и сильны. Разве же наш строй не идеален? <br /><br />     Тут на середину комнаты выскочила Матрёшка Мухомор и начала танцевать, схватив поганочника за какие-то торчащие корешки. Танцуя, она приговаривала: «Прилетел священный гриб и в мозги людей залип, но, едва заслышав гул, сразу щупальца втянул!» Танец Мухомор завораживал, казалось, её ритмичные, то плавные, то резкие, но неизменно цикличные и логичные движения смещают саму Реальность. <br /> В следующее мгновение через пелену бытия проступили новые черты и вдруг оказалось, что они все вместе шумною толпою несутся по каким-то развалинам, помойкам и руинам вослед удирающему с бархатистым рубинового цвета мешком за спиной поганочником Ционой. Красный алкоголический нос и такой же мешок придавали разумному грибу сходство с Санта Клаусом и немного – с Никитой Сергеевичем Хрущёвым, который, в отличие от первого руководителя советского государства, грибом, вроде бы, никогда и не был. <br /><br /> Бежал тихий и невзрачный Вячеслав Бурнако, шуршащая, шелестящая и грохочущая бусами из жестяных банок и пулемётных патронов Грамона, через скакалочку прыгала Матрёшка Мухомор, шумно пыхтел крепыш Угоб Базукин, червём извивался худой, высокий и сухопарый, похожий на Льюиса Кэрролла, агитатор Долозон, а цветастая и вихрастая Кикичундра Ворсик подмышкой тащила вверенного ей самой Грамоной оракула Трансбара, вылупившего полистироловые глаза навстречу свежему ветру, проносящимся по сторонам дороги деревьям и будущим событиям. <br />    <br />     — Стой, гад, колонизатор, — кричала Ционе вослед Грамона. – Ты смотри у меня, я же тебе, поганочник, все гифы поотрываю! <br /><br />     Затаившись за углом полуразрушенной стены, Аэйе присел и достал агрегат дезинтеграции со словами: «Грибная честь диктует мне обязательство по гибнуть как поганочник!» — он испытал дезинтеграЦИОНное оружие на себе, свернувшись в клубок вскрытой бич-лапши быстрого приготовления. Когда же Грамона подбежала к месту дезинтеграции Ционы, то обнаружила, что через бич-пакет проросла гигантская поганка с острой шляпкой, и тогда все поняли, что колонизатор Аэйе геройски обрёл вечный покой. <br /><br />     — Вот гад…смылся, — пробормотала сквозь зубы Грамона Бамбах. <br /><br />     Когда происходили все эти знаковые для судеб мира события борьбы с инопланетными захватчиками, Форель Сайдел прыгал один в пустой комнате и грохотал в гулкий бубен. От бубна расходились узоры, а сквозь полупрозрачное звенящее от бубенных эманаций стекло то и дело пролетали какие-то звёзды, галактики, планеты и квазары. <br /><br /> Постепенно вокруг Фореля начали скапливаться ярко-белые лучи, начавшие поглощать всё окружающее пространство, пока не заполнили его полностью, а Сайдел растворился в этом ярком и всепоглощающем тёплом свете под ровный стук бубна… <br /> Неожиданно каждый для себя, все снова оказались в помещении. Все, за исключением Ционы, превратившегося в поганку, которую настойчиво держала абсолютно неподвижная Грамона. Выскочившая Матрёшка Мухомор сделала реверанс и назидательно произнесла: «Ты Циону не ищи — его хватит лишь на щи. Гриб в прошедшем был морпех и парализует всех!» <br /><br /> Парализованная Грамона продолжала стоять со стеклянными глазами, даже не моргая. И вдруг голос подал Трансбар: «Мысль, как известно, материальна. Это единственная действительно существующая материя. Четверо из вас – квотеры и символизируют четыре алхимических начала всего. Если вы поведаете историю своего происхождения, то магическое сложение первичных частей бытия породит вторую итерацию мира в форме его изначального самовыражения – сверхочищенной материи, именуемой «альбедо» – первоосновы материального существования. <br /><br /> Квотерами здесь являются Вячеслав, Долозон, Матрёшка и Кикичундра. Теперь все должны плюнуть на пол – и лишь тогда вы увидите, кто из вас есть кто!» — с этими словами Трансбар перестал моргать глазами и замолк. Встав все вчетвером лицом друг к другу, квотеры плюнули на пол. <br /><br /> Когда же все посмотрели вниз, то плевки сложились квадратиками в подобие эмблемы Windows. Напротив Матрёшки Мухомор значился плевок красного цвета, символизировавший огонь, жёлтая земляная стихия принадлежала Вячеславу Бурнако, синяя – водная – Кикичундре Ворсик и зелёная – воздушная – Долозону Мяу. В порядке очерёдности первой рассказ начинать должна была Матрёшка Мухомор, без лишних споров усевшаяся на пьедестал в позу лотоса и начавшая повествование в виде картинок в голове окружающих, пользуясь своими телепатическими вибриссами, позаимствованными у проросшей внутри колонии псило-поганочников, чем и обосновывалось как её безумие, так и предсказательские способности. <br /><br />     — Я жила в деревне Калполликоатль-Альтепетль, а муж мой был охотником на анаконд. За это анаконды его невзлюбили и распускали о нём разные слу Белоусов Роман Психокуб https://artver.clan.su/forum/24-368-1 https://artver.clan.su/forum/24-426-1 Wed, 11 Nov 2015 20:43:27 GMT Форум: <a href="https://artver.clan.su/forum/24">Белоусов Роман</a><br />Автор темы: Психокуб<br />Автор последнего сообщения: Психокуб<br />Количество ответов: 0 <div align="justify"><b>Рано с утра я стремглавым галопом, почти что кувыркаясь через голову, залетел в любимое завтрачное заведение, чтобы скушать глубокообожаемую шаурму.  Владелец кафе, бывший одновременно там и поваром, и уборщиком, и санитарным контролёром по имени Такий – а фамилии его всё равно никто не знал -  посмотрел на меня большими невыспанными глазами с осоловелыми фиолетовыми кругами вокруг, ровными, как олимпийские кольца, и, нахохрившись, как-то необычно чихнул, как полузамёрзший снегирь, заблудившийся в январской стуже. Я никак не мог ожидать такой странной реакции на своё появление. Такий покрутил головой, потом вправо, потом снова влево, потом снова вправо, потом снова влево, потом снова вправо, будто бы голова его была на шарнирах - а, может быть, оно именно так и было: недаром же он издавал столь странный скрип. Когда я уселся за столик, то моя нога упёрлась во что-то мягкое, но стоило заглянуть под стол, как там обнаружилось колоссальных размеров перо. Оно было одним-единственным, зато огромным, почти что с лодку размером. Положив ноги на перо для смягчающей амортизации, я всецело предался размышлениям и начал, открыв небольшой блокнотик, записывать туда собственные мысли, подозвав официанта-повара-владельца в одном лице Такия и заказав две средних порции шаурмы. <br />Надо сказать, что шаурму здесь подавали просто удивительную, и тем удивительнее казалось название заведения: “Овл”. Всего три буквы. Да-да, “Овл”. Но это было написано крупно, а помельче можно было различить, судя по всему, фамилию владельца Такия, да и вообще всё это наименование вполне себе тянуло на кличку какого-нибудь героя древних сказок и мифов: “Овл Вудмит”. Ну, в общем, это было, конечно же, здорово. Шаурма была отменной, поэтому и саму кафешку я для быстроты в разговорной речи звал “шавермой”, дабы не ломать язык со всякими там “овлами” и в то же время отличать её от наименования коронного блюда, подававшемся там. Шаурма так и сочилась подобием оливкового масла, да и вообще в сём блюде преобладал утончённый аромат всё тех же чуть перезрелых маслин с бензиновым душком. Но в следующий момент я пришёл в себя уже ночью, когда стемнело, в собственной квартире, сидящим напротив расшторенного окна собственной комнаты. То ли шаурма так подействовала, то ли ещё что. Кто ж его знает. За окном мельтешили какие-то огни, ходили пешеходы, курились юрты, мигали фиолетовые сигнальные огни автотранспортных фургончиков государственных служб. Мне никак не удавалось сфокусировать собственное зрение для того, чтобы понять, что же там, в действительности, происходит. <br />Творилось какое-то беспокойство. Приглядевшись, я заметил преинтереснейшую ситуацию: подъехал очередной фургон с мигалками, на полном ходу вписавшись в какой-то пень. Из транспорта кубарем выкатились какие-то актёры, одетые в костюмы ростовых кукол - то ли сов, то ли филинов, очень даже реалистичного облика. Костюмы были столь качественными, что на них виднелось буквально каждое пёрышко, даже подсвечиваясь в бело-лунном и звёздном свете, будто бы радиоактивное какое. Гигантские совы принялись с фонариками шарахаться в потёмках возле ближайшей детской дворовой песочницы, где как раз, ссутулившись, допивал бутылочку местный бомжик Тюхотя. Тюхотю тут знали все - кто ему да когда копеечку подавал, а кто и пинок под зад. Сам он подкармливал кошек, обожая таскать голубей в карманах. Но в данной ситуации, наблюдаемой мною, творилось нечто абсолютно невообразимое: совы уселись верхом на овчарок и понеслись в сторону Тюхоти, который уже засыпал над бутылкой, склонив свой пиноккиообразный шнобель куда-то в сторону построенных и ещё не успевших до конца рассыпаться песочных замков неизвестного четырёх- или пятилетнего архитектора, но очень, к слову сказать, талантливого. Псы были в полнейшем боевом обмундировании, закованные в латы, грызли узду, а вместо сёдел на них значились полноценные мягкие кресла, на которые ростовые совы и взгромоздились. <br />Продравший на поднявшийся шум свои подслеповатые глазёнки Тюхотя решил было, что ему пришла окончательная белочка и вскочив, начал орать, замахав руками и ногами, а затем понёсся куда-то в сторону ближайших кустов то ли рябины, то ли ирги. В темноте было, право, не разобрать, что за кустарниковая растительность. Но даже это не остановило его преследователей. Через некоторое время я, точно бы поддавшись остеклившему всё тело трансовому гипнозу, завалился набок и погрузился в раздумья самой что ни на есть призрачной природой, продлившейся до самого утра где-то между сном и явью. Вообще, это всё было, конечно, презабавно. Презабавно, да. Презабавно. <br />Вышедши с утра вынести пакет мусора, я обратил внимание на растущий у дороги свежий пень. Он был в самом пренеудобном положении, как будто пророс сквозь асфальт, но самым поразительным было даже не это. Пень был благополучно обустроен. На его крашенных крышечках глаз, смотревших из-под бровей-чаг, как-то грустно и точно бы вопросительно, вытягивался сучковатый, подрубленный на самой серединке нос, под которым красовались пышные, как у московской проститутки, ярко-отполированные губы, тянувшиеся почти до самых выпираний ушей, в качестве которых с пня, справа и слева торчало по два ржавых шурупа. Не без прикола на плоскую стрижку площадки, имевшуюся в самом темени пня, была надета грязно-поношенная бейсболка с надписью “I♥NY”. Но стоило мне выкинут мусор и через пару минут начать возвращаться, как на том же самом месте обнаружилась уже целая семейка пней вида самого разнообразного. До вычурной отменности. Часть из пней, по-старчески скорчив кору своих мимических морщин, дурковато оглядывали из-под хмурых мхов бровей близлежащие ландшафты. Другие белелись по-молодецки берёзовыми чурбанчиками светлых то ли кож, то ли кор. И надобно отметить, что некоторые из них златокудрыми завитками светлой древесной стружки производили самое наиблагороднейшее впечатление, как будто всё с тог же то ли Пиноккио, то ли Буратино содрали тончайший пергамент, выделали его и пустили на построение волосяного покрова всех этих пеньков, применив древнекитайский рецепт создания желтоватой бумаги, похожей не то на папирус, не то на чипсы, не то ещё на какую забаву. <br />Невероятно, это просто невероятно! Как за такое количество времени, буквально в две минуты, пней-то поприбавилось. Я не находил ответа на этот вопрос, а потому не находил себе места. Заглянув за угол дома, я решил-таки обмануть пни. Неужели в их жизни всё складывалось так гладко? Вернувшись ещё через минуту, я обратил внимание, что они будто бы обросли ещё одним окольцовывающим кругом и теперь точно начинали напоминать ведьминские круги лесных поганок. Что они тут растут, как кружки в среде самогонщиков? В чём же подвох? Кто их таскает? Я отвернулся, затем развернулся и посмотрел снова. Пеньков сразу стало меньше примерно наполовину, и тогда я почти галопом понёсся в ближайший магазин за автомобильным видеорегистратором. Нельзя же такое пропустить, я должен. Должен узнать, как двигаются эти пни. Неужели перемещаются на корешках, царапая упругими коготками окончаний застарелый, иссохшийся и растрескавшийся асфальт. Небывалое открытие. Вдруг Нобелевскую дадут? Или хотя бы Шнобелевскую. <br />Каково же было моё разочарование, когда я, просмотрев всю видеозапись за последующие три дня и ночи, не обнаружил вообще никаких изменений средь пней, однако же, стоило мне опять посмотреть на них - и вот уж пни перестроились в новом порядке. А! Там, быть может, это квантовый принцип влияния факта наблюдения на результат проявляется в случае пней? Они меняются только тогда, когда на них смотрит живое существо, и кто знает, может, другой человек увидит эти пеньки с глазами совершенно иначе. Я побежал к соседке бабе Вале. Она в это время с шумным грохотом жестяных вёдер мыла пол на лестничной площадке, тихонько матерясь на политиков и осеняя спиралевидным сучковатым знамением стены. <br />Соседка та была не простая, она состояла в адвентистах седьмого полена или, проще говоря, варилась в среде Свидетелей Буратино, поэтому знала о пнях всё. Во всём мире не сыскать было человека, кто бы знал о пнях больше бабы Вали. Ещё она была депутатом местного Городского собрание, параллельно проходя лечение в ближайшей психиатрической клинике. Интересная старушка! Неугомонно шоркая пол она бормотала что-то под нос, когда я прервал её бесконечную череду, похожую на перебирание чёток зубами, и вставил в эту пулемётную очередь бормочущих звуков собственное предложение пойти за мною, чтобы проследить за пнями. Как водится, каталась она только на роликовых коньках, и вот, скатившись с лестничной площадки до самого низа. Громогласно завыла и начала опять истово знаменовать всё деревянным сучком, глядя на пни. Выглядела она при сём процессе так, словно из неё исходили бесы, одновременно она и была тем самым экзорцистом, который тех бесов изгонял. Баба Валя шумела, точно внутри неё пересыпался горох, воркуя: “Пняяясо! Пняяясо! Пняяясо! Избавь мя от няяяво!” Я попросил её пересчитать пни, но вместо этого она достала барабанные палочки и принялась активно ими шурогатить по поверхности пней так, словно бы для неё это имело первостепенное и огроменное значение. С палочек срывались ноты, которые она с придыханием комментировала. <br />В конце конов, она выяснила, что пни звучат как Бетховен, сыгранный мальчиком-пионером на первомайский праздник, но, к сожалению, никакого мнения, затрагивающего её собственные наблюдения пенькового количества, она так и не соизволила мне сообщить. Обалдеть можно, а не старушенция-то, в общем. Музыкальная! Прогулявшись по городу и смотавшись на рыбалку до ближайшего озера, я возвращался довольный, тащив карпа подмышкой и сома другой подмышкой. Но не было мне покоя. Среди пней я обнаружил сов. Те самые совы в костюмах ростовых кукол размахивали топорами и бензопилами, и от улыбчивых ласковых и наивных пней лишь смиренные щепки летели. <br />- Куда? Куда вы? Не троньте красоту естественной гармонии природы! - я закричал на ростовых сов и замахал на них руками, но они лишь ощерились, взмахнули крыльями и улетели. Я слыхал, как над головою, высоко в небесной дали, раскатисто разносится стрекочуще-захлёбывающийся трепет их небезгрешных бензопил. А вдруг совы - это лики ангелов? Я поражался очередному собственному открытию, которые в последнее время сыпались на меня, как горох из дырявого мешка. Да какие открытия!Только зацените их! На следующее утро я, как всегда, решил зайти в обожаемую мною шаверму. Такий, надев очки, недовольно зыркал на меня. Он чихал и продолжал чихать, зато в этот раз он как-то чудаковато сложился гармошкой, точно у него убрали невообразимым способом атомарной дезинтеграции несколько далеко не лишних позвонков. Когда он глубоко дышал, то весь как-то раздувался и вытягивался, как шарик жабьей щёчки, но когда выдыхал, то выглядел совсем уж спущенным шариком жабьих дыхательных мешочков. И этот шарик, пристально и подслеповато вглядываясь, лупоглазо и внимательно интересовался, как я поедаю очередную порцию шаурмы. Нет, всё-таки она была премноголюбопытна. <br />Но вот из плоскостей теста на стол высыпалась пара-тройка мясинок, и я не без удивления обнаружил на оных годовые кольца. Странное подозрение закралось ко мне в душу. Выскочив из-за стола, я со всех ног бросился, протянув руки, в сторону Такия, но в этот самый момент, опять испытав очередную амнезию, обнаружил себя в квартире. Отдышавшись от неожиданного поворота событий, я решил выбраться наружу и немного прогуляться по городу. Под ближайшими каштанами раскидисто медитировал клан местных бомжей, откуда и происходил родом Тюхотя, к слову сказать. Я не знал, выжил ли он после недавней встречи с совами, или вовсе нет. Когда я проходил мимо представителей клана, один из бомжей поднял глаз и высоким голосом с сопливо-простуженной хрипотцой он заголосил: <br />-Добрый человек! Добрый человек! Подойди сюда, мой хороший. Избави нас от облав.”<br />- Чего? - не понял я.<br />- Вот смотри. За нашими братьями давно идёт охота.<br />- Какая ещё охота?<br />- Просто у сов есть магическое зеркало, и поэтому с одного нашего брата получается много отражений - пней. А ты думал? Ты думал, из чего они шаурму готовят?<br />- Из чего они шаурму готовят?<br />- А вот понаблюдай. Но нет, на сей раз мы так просто не сдадимся. Вот тебе наше зубоврачебное кресло. Ты засядь в него поудобнее под ближайшим каштанам, и смотри до ночи - будешь нашим надзирателем и великим соглядатаем в ночи. Нам просто нужен человек со стороны, а то нас-то совы всех знают.<br />С удовольствием приняв столь детективное предложение, я расселся в стоматологическом кресле, любезно предоставленном мне кланом бомжей, и принялся внимательно наблюдать. Стемнело. Когда последние лучи солнца, похожего на перезревшее манго, уже совсем догорели, и готовы были запечь в ближайшем костерке пару-тройку картофелин, обратившись в уличный костерок - в этот самый момент явились совы. В том, что гигантские совы были самыми настоящими, а вовсе не ростовыми куклами сов, как я подумал вначале, сомнений уже никаких не оставалось после того момента, когда они сподобились подняться в воздух и улететь. Не приделали же к костюмам крылышки, как у Икара, в самом деле! Да-да, это были самые настоящие разумные совы-мутанты колоссальных размеров, и среди них с самым менее всего проявленным оперением, я узнал их полуочеловеченного предводителя. Им, конечно же, был Такий. Совы снова явились сюда с топорами и бензопилами, однако же у Такия был зеркальный щит с какими-то вращающимися электромагнитами.<br />- Ааааааааа! - раздался визг-лязг ближайшего из наблюдаемых представителей клана. - Совы, совы по нашу душу! Спасайся, кто может! - и тут я увидел, как кричащий, попав под влияние лучей, вырывавшихся из ухающего зеркального прибора, весь аж позеленел и изошёл корешками с ветками. Прошла пара минут, и на месте, где лучи настигли поверхности его кожи, произрастали множественные пеньки. Они произрастали не просто, а отпочковываясь точно бы в геометрической прогрессии: от одного пенька происходило по три, от тех пеньков появлялось уже девять - по три от каждого, а от девяти пеньков было порождено уже двадцать семь чурбанчиков. <br />Такий, ощерившийся серыми перьями, смачно и низко заухал: “Братья, а это моё новое изобретение. Мы теперь плодим пни янтры. Если вы посмотрите на их конфигурацию из космоса, то это будет сущая янтра, я вам это гарантирую.” Самое поразительное, что среди пней не было повторяющихся, но приглядевшись повнимательнее, я понял, что все они являют собой возможные выражения лиц почившего странника, коему в первозданной чистоте сердца и весь мир - дом, а сейчас будто бы вся суть его личности распалась на сорок пней янтры: вот он грустит, обрастает свисающим лишайником уснеей, а вот размалёванные глаза его почти что засыпают, а здесь из него торчат весёлые весенние веточки, чуть ли не цветущие на ароматном ветру пчёл, тут вот он боится, и в прогнившем дупле его рта поди уж завелись какие-нибудь местного посола хомяки, дождливые синички или красочные сколопендры. А сей пень - самое его неистовство невообразимое, и корни окутывают гримасы деревянных ликов. Да пней явилось тридцать девять плюс один центральный, сорок пней янтры, ну так что ж с того?<br />- За работу, братья, за работу! - ухнул Такий и на этот раз надел медицинский халат и маску сварщика, достав длинную стальную блестящую трубку, заканчивающуюся толстым кабелем провода - боевой лазер, очевидно. Я понял, что Такий стырил лазер с ближайшей военной базы, но, хихикая в душевном порыве, всё же смог сдержать прорывавшееся клекотание смеха в горле. Вот так Такий, вот так сукин сын! А когда все пни оказались уже срублены, я вышел к совам с ломом и открытой нараспашку душой:<br />- Так вот, как Вы готовите шаурму, о мастер Такий! Из чьего мяска, господа?<br />- Он знает наш секрет пняса, схватить его! Отвезти на минную планету, он не должен раскрыть нашу тайну никому. <br />Меня, кажутся, куда-то долго катили. Я не хотел катиться, но меня катили, причём всё на том же стоматологическом кресле, а когда сняли повязку с глаз, я увидел, что в туманной дали долины, простирающейся до горизонта, со всех сторон проросли пни. Надо мною нависала увеличенная во много раз голограмма Такия в образе исполинской совы, сквозь которую просвечивала полная и слишком уж для глаза до непривычного огромная луна. Сов раскрыл клюв: <br />- Глупец! Мы даруем им свободу, мы даруем им рай, мы сбрасываем их оковы, а ты, кто ты и что ты сделал? Ты лишь хотел бороться с нами? Видишь все эти пни, покрывающие всю без исключения поверхность планеты так, что она стала похожа на гигантскую корабельную морскую мину, только с гораздо большим количеством штырей-пеньков? Именно поэтому она зовётся минной планетой, а мы же сейчас на её повсеместном минном поле пней всех дней. Мы - совы свободы - находимся в извечном симбиозе с пнями, а единственное священнодействие их освобождения - это, будучи превращёнными из вашей природы, съедение в форме нового состава древесного мяса или, проще говоря, пняса. Так мы величаем их. Поглощая освобождённых, через нашу шаурму вы также включаете частицу сей планетарной юдоли истины, вы возносите их во всевеликий свет, возвышая их до масштабов воистину космических и возвращаете им первозданную природу. А ты...ты же сам не ведаешь, что творишь в последнее время.<br />- Да, может быть и так, но ответь мне, Такий, хотели ли все те люди стать пнями? - я был несколько возмущён и раздосадован столь радикально категоричными заявлениями иллюзорно-прозрачной гигантской птицы.<br />- Они сами не ведают, чего в действительности желают. Именно поэтому, люди - существа природно жалкие. Вы не знаете, каково это - быть мясным пнём или совой, как это благочестиво, светолюбиво и отважно одновременно. Наши янтра-лазеры не могут даже поступать иначе, вы люди, просто обязаны теперь благословить нас. Мы, совы с минной планеты когда-то были подобны вам и уничтожили её окончательно. Теперь ты видишь - это лишь голая равнина? И мы жаждем возродить здесь новую жизнь, жизнь в виде пней вознесённых, а сами же мы, совы - вымирающий вид и прошлый, отработанный этап для нашей величественной планеты. <br />А вы, люди, лишь машины для этого вознесения. Так будьте же благодарны нам и давайте, становитесь же в очередь, чтобы обратиться пнями. Но ты...ты не достоин быть пнём, посему я покину тебя, оставив в столь привычном тебе и обыденном падшем человеческом обличье. Сам договаривайся теперь с каждым из священных Вознесённых самолично, дабы они согласились вернуть тебя на Землю. - с этими словами висевшее перед глазами голографическое изображение Такия бесследно растворилось в воздухе. Я упал в почву, разбив обе коленки, и стал драть поверхность планеты пней ногтями, но почти тут же услышал шорох, как от настраивающегося радио, передающего песни с виниловых пластинок, а затем раздались еле слышные искажённо-пилящие звуки мирных голосов в моей голове: <br /> - Тише, тише, мы - коллективный разум этой планеты, не тревожь нас.<br />- Нет, я буду вас тревожить, если вы не вернёте меня тотчас же на Землю. Будьте вы, пни, хоть семи пядей во лбу, я не собираюсь всю жизнь питаться одним лишь вашим деревянным пнясом. - и тут синь захватила меня, затем почти в сей же миг подул бриз белого цвета, в котором я, будто бы вознесясь под пик ярко-фиолетовой пирамиды, обратился в луч. <br />- О, да, о, да! Мы вернём тебя, но лишь с одним уговором, - передо мной висел тот самый первый пень с корешками, так называемый, пень-пендрявый, которого я заприметил в первый раз, тот самый, с грустными глазами и толстыми напомаженно-лакированными губами и шурупами заместо ушей. - Мы вернём, но ты должен будешь отбывать нашу епитимью, наложенную на тебя. Она заключается в том, что тебе навек суждено оставаться в рамках природы своей человеческой и никогда вовек не обратиться в пень. Согласен ли ты на такие суровые условия?<br />Я посмотрел на пень с шурупами и, разглядывая надпись на его бейсболке, задал встречный вопрос:<br />- А ты правда так любишь Нью-Йорк, как ванильная девка?<br />- И хоть бейсболкой я в Нью-Йорке, душою - грозный сибиряк! - провозгласил мне пень-пендрявый и продолжал. - Пройдись, как молнией по корке, пусть слезет оголтелый лак! Несись скорее, корнем шоркай и потрясай ветвей кулак. Тебя приветствуют бутоны, премозговитый дух-батон. Но ако сам ты из бетона - навеки будешь есть картон! Пока не стать пеньком навеки, и даже на минуток пять. Но протекают совы в реки - и пыл их перьев не унять. Умять ты можешь наше пнясо в печенье, чае, пирожках. Плодится пусть чрез янтры раса, овеществлённая в пеньках. В веках - не совы, но Совины! Совин Совет - заветов свет. А главный среди их раввинов, конечно, Такий, спору нет. <br />Голографический и с клювом, небесный проводник идей и чудо в перьях с ветродувом, обетованный иудей! Обрубки здесь и наши мины, святые земли - сущий рай. Ты уходи из сей долины и край пеньков не загрязняй своим присутствием и речью, надеешься и бродишь тут. Вот скинем шкуру человечью - и станешь вылитый верблюд. Пока тебя не превратили, ты не испытывай навзрыд терпение. Беги, весь в мыле - Такий тебя не превратит. <br />Он просто мыло не выносит. И сор совиный из избы. Пока на землях наших носит - мы устроители судьбы. Ничто не вечно. Ты - не вечен. Лишь вечно пнясо среди рос. Так что свали, о человече - и будешь, как хороший пёс! - произнеся речь, пень рассмеялся, а за ним последовал и озорной атаманский гул пеньковых голосов вокруг. Я почувствовал, как несусь вверх в туннель белого света. В следующий же момент снова пришёл в себя сидящим на стуле в комнате собственной квартиры - уже в третий раз абсолютно неожиданно за прошлые дни. Всё моё тело изрядно задеревенело, но к счастью, не было по-настоящему деревянным. <br />Тогда, сплюнув три раза через плечо, я постучал по дереву, решив тотчас же сесть за стол и записать во имя вечной человеческой памяти случившуюся со мной историю, сохранив её в веках будущих поколений.<br /><br /><div align="right"><i>Белоусов Роман,<br />05 ноября 2015 года</i></div><br /><br /><a class="link" href="http://u.to/BP-0DA" title="http://www.proza.ru/2015/11/11/2407" rel="nofollow" target="_blank">http://www.proza.ru/2015/11/11/2407</a></b><br /><br /></div> Белоусов Роман Психокуб https://artver.clan.su/forum/24-426-1 https://artver.clan.su/forum/24-425-1 Tue, 03 Nov 2015 11:39:14 GMT Форум: <a href="https://artver.clan.su/forum/24">Белоусов Роман</a><br />Автор темы: Психокуб<br />Автор последнего сообщения: Психокуб<br />Количество ответов: 0 <div align="justify"><b>Прежде всего, читатель должен понять, что причины, побудившие меня к написанию данной статьи, лежат далеко за пределами привычного желания журналиста засветиться и, пусть даже и не всегда и везде честным способом, получить известность с последующими заказами на освещение событий и написание статей для многообразных рубрик не менее многообразных крупных и популярных газет. Нет, дела обстоят одновременно гораздо банальнее и трагичнее. <br />Просто я не могу молчать пред лицом опасности возможной мировой катастрофы для всего общества и вероятностью порабощения человечества маленькой группкой власть имущих, владеющих одной из самых значимых тайн в истории Земли, а использование знаний, заключённых в этой тайне, позволило бы подчинить себе волю миллионов, если не миллиардов человек. Сколь бы ни были благими намерения тех, кто окажется готов использовать опасные знания, всё же, дорогие читатели, полагаю, что вы согласитесь со мной: нам всем хотелось бы оставаться свободными и независимыми в любом случае, даже если намерения наших поработителей окажутся даже сторажды общественно полезными и глобально направленными в туманную даль светлого будущего народов нашей планеты. <br />Те тайные знания, к которым мне довелось совершенно случайно прикоснуться волею случая, на поверку даже ещё опаснее, чем кажутся на первый взгляд, поскольку позволяют воздействовать на целые нации незримым для них путём. Так, если человек прекрасно осведомлён о собственной несвободе и имеет полную возможность лицезреть степень таковой, то он уже в силу собственной природы  начнёт предпринимать все усилия, направленные на освобождение из-под гнёта чего бы то ни было или кого бы то ни было. Не замечая однако же собственной несвободы, что называется, в упор, никто и пальцем не пошевелит и действий никаких, направленных на достижение свободы, не предпримет. Оно и понятно: есть хоть малейшее стеснение в действиях - будет и цель избежать этого стеснения, а на нет и суда нет, мы не умеем исходить из того, чего не знаем, любая цель и любое отношение к чему бы то ни было основаны если и не на точном и достоверном знании, то уж на наличии определённого представления по поводу объекта цели или отношения в нашем сознании, вне зависимости от того, насколько этот образ из головы приближен к действительному положению вещей или, напротив, всецело и разносторонне мифологизирован. <br />Все войны за всю историю человечества всегда велись, ведутся и будут проводиться на благодатной основе нестыковки клубка мифов в головах противоборствующих вояк, а в корне любого такого противостояния лежит мещанская забота о собственном благополучии, тщеславие, честолюбие и апломб сильных мира сего, вступающих в вооружённое столкновение друг с другом и отправляющих на войну собственных верных подданных, успешно загипнотизированных агитационными голосами политической пропаганды. Да и сам термин “сильный мира сего” видится  смехотворным, если внимательно задуматься о том, что остаётся после них. И куда испаряется вся их туманная сила, да и была ли она? И если нападающей стороне, преследующей корыстные цели грабежа и наживы, как и десять тысяч лет тому назад на самой заре зарождения цивилизаций, нет оправдания, то сторону обороняющуюся ещё можно понять - ведь речь идёт ни о чём другом, как о её свободе. <br />Главное и здесь не перегибать палку и помнить, что истинная свобода - это свобода сознания, если будет она, то постепенно сложится и свобода действования в мире, а если же человек в разуме своём свободу не обрёл, но никакие возможности не позволят ему действовать независимо в воспринимаемом мире, и он всегда будет подпадать под влияние тех или иных идей, людей и сформировавшихся мнений, возводя в абсолют свой собственный миф мира, тогда как даже сам абсолют - не более, чем миф самого себя. Но противоборство не может быть односторонним, оно по определению предполагает, как минимум, две стороны конфликта, а порою и больше. <br />Аномальное же проявление противоборства чудовищно, и поэтому изживает себя, обращаясь чем угодно, но только не противостоянием сторон в случае, если предполагаемая обороняющаяся сторона отказывается от борьбы, но не из-за расчётов, просчётов, предательства “врагов народа” или элементарной трусости правителей, а лишь потому, что не имеет ни малейшего представления о наличии какой-то нападающей стороны, конфликте и тихих битвах, происходящих на незримых полях сражений: при всём том люди даже не будут догадываться, что они рабы и исполняют чью-то чужую волю в интересах никому неизвестных спрятавшихся от взора личностей за масками анонимов. Подобная позиция заведомо проигрышна стратегически: любое активное действие в борьбе, сколь бы хилым, несостоятельным и непродуманным оно ни было, всегда будет иметь больше последствий в направлении приложенных с его стороны усилий в сравнении с тотальным бездействием любой из сторон. <br />Хотя и здесь не всё так просто: боец всегда рискует, условно говоря, напороться на собственный меч, но и это событие будет всецело результатом его собственной неуклюжести, неосторожности или, как сейчас говорят, рукожопости, но вовсе не результатом направленного против него противодействия. В большинстве же случаев, при отсутствии сопротивления результат любой битвы оказывается предрешён, и именно потому стеганографические по своей сути атаки - наиболее эффективные, опасные и стремительные средства ведения любой войны и любого состязания - вне зависимости от их масштабов, характерных особенностей и внешне проявленных свойств. <br />А теперь, отходя от моего небольшого лирического отступления и возвращаясь к основной теме журналистского расследования, я постараюсь изложить весь найденный мною материал более или менее лаконично, логично и по порядку. Также должен отметить, что, публикуя нижеизложенные знания, я, вероятно, подвергаю себя и свою жизнь значительной опасности преследования со стороны органов государственной безопасности, а потому имею все возможности навсегда унести в небытие факты, о которых должен знать каждый человек, если не опишу их с достаточной степенью достоверности и детализации. <br />Точно так же не смог молчать и вынужден был весьма рисково пожертвовать былым, казалось бы благополучным и уютным образом жизни бывший сотрудник АНБ Эдвард Сноуден, казалось бы, иррационально, но благородно поставивший ва-банк всю свою судьбу и единомоментно изменивший собственные условия существования ради благополучия и безопасности всего человечества. Вполне возможно, что последующий текст, как и его автор, очень скоро будет специально утерян, спрятан или уничтожен заинтересованными лицами и организациями, но если вы всё же читайте эти строки, на что я даже не смею, откровенно говоря, и надеяться, то знайте: автор этих строк прожил свою жизнь не зря, привнеся собственную лепту в достижение свободы каждой личности ради благополучия, независимости и дальнейшего развития человечества, равно как ради дела становления мира во всём мире. <br />Сначала, как водится, следует рассказать немного о предыстории нахождения материала, по которому написана эта статья - предыстории совершенно случайной, мимолётной, кажется, даже обыденной, на первый взгляд, а потому, как чаще всего и бывает, имевшей все шансы остаться позабытой и никем не замеченной, но волей одной лишь чудесной случайности дошедшей до сперва моего, а затем уже, хотелось бы надеяться и общественного сознания. <br />Ещё будучи ребенком лет десяти или одиннадцати от роду, я с группой товарищей просто до несусветности обожал забираться, протискиваться и даже по-пластунски проползать в разнообразные развалины, заброшки и руины, веявшие на нас, тогдашних мальчишек, ветрами мистических дыханий призрачных замков, по крайней мере, так нам всем казалось в те времена сплавления игры и дела воедино, а не столь давно почивший Советский Союз оставил, на наше тогда ещё ребяческое счастье,  таковых артефактов весьма немало. <br />Поэтому нам всегда было, где развернуться на кирпично-бетонно-арматурных костях мёртвой империи, всенепременно воображая пытливым детским умом себя то в качестве бойца спецназа, нещадно выкуривающих из оборонительных застенок неприступных бункеров засевших там и вооруженных до зубов боевиков-террористов, а уже минут через десять-двадцать, когда игра в войнушку успевала наскучить, мы сообща меняли тему, вдруг представляя себя на месте спелеологов - и вот уж бывшие совсем недавние “спецназовцы” и “террористы” вовсю увлечённо исследуют пространства, своды и многочисленные залы только что ими открытых и поэтому ещё никому не известных в мире пещер, где, конечно же, никогда за всю историю Земли не ступала нога человека, по крайней мере, никак не позже каменного века, а отважные исследователи, ничего не боясь на свете, с фонариками и рогатками пробирались всё глубже и глубже в подземные лабиринты заброшенных бункеров. <br />К счастью, во времена моего детства не было ещё ни смартфонов, ни планшетов, компьютеры стоили слишком дорого, чтобы их могла позволить себе каждая семья, а электронные развлечения, предлагаемые восьмибитными игровыми телеприставками невозможно было перепутать с виртуальной реальностью даже в кошмарном бреду - они демонстрировали такой демонически уродливый уровень графики, что приходилось немало напрягать воображение, дабы понять, на что похожи эти шетнадцатицветные квадратики на экране и сопровождающее их жужжаще-скрежещущее попискивание, доносившееся из динамиков, позднее ставшее вызывать ассоциации с пением кейгенов в процессе пиратской регистрации платных программ. <br />Поэтому, пожалуй, мы стали последним поколением, избежавшим судьбы влипших в мировую паутину манчкинов, красноглазо ведущих онлайновые баталии на серверных просторах своих задоначенных сказок. Успев запечатлеть в памяти догорающие остатки аналоговой эры, мы, научившись крутиться-вертеться в информационных сервисах, сферах и потоках не хуже тех, кто взращен и вскормлен Интернетом, всё же замечаем хлипкую шаткость и эфемерность цивилизации, чья основа существования построена на управлении информацией, тогда как “дети сети”, кажется, чаще всего не замечают, насколько их мысли, представления и ценности глубоко увязли в мире грёз цифровой вселенной. И уж тем более, я и представить не мог, насколько опасным может явиться подобное положение дел. Но мы были обыкновенными провинциальными ребятами и ни о чём подобном в те не столь уж давние времена, недалеко отстоящие от современности, разумеется, не задумывались - и просто играли. <br />Иногда в наших совместных приключениях всем думалось и представлялось, что мы - охотники за привидениями, и наша задача - найти в бетонных полупровалившихся подвалах бункеров почти неуязвимого и непобедимого астрального монстра, сравнимого по качеству своей бронированной шкуры и объёму запасённого здоровья разве что с боссами из недавно пройденных на “денди” аркад, а царивший и повсеместно властвовавший в руинах таинственно-дымчатый призрачный полумрак весьма способствовал игре воображения, и вот уж в очередных смутно различимых где-то в подземном полумраке контурах явственно виделись призрачные контуры ужасающих и удивительно необычайных в неожиданности проявления собственных пугающих форм гомункулов из почвы и нагромождений пожилого бетона, пропитавшегося сыростью грунтовых во и поросшего зеленоватыми мхами и плесенью. Любой звон и грохот даже наших собственных ботинок заставлял нас откладывать в окружающее пространство такое невероятное количество кирпичей, что из них, пожалуй, впоследствии можно было бы выстроить небольшой металлургический заводик. <br />В общем-то, все наши занятия были обыкновенными забавами не менее обыкновенных мальчишек-младшеклассников, потому мы этими детскими развлечениями среди прочих ребят-погодок ничем особо и не выделялись. Постепенно мы подросли, и интерес к ветхим руинам Советского Союза у большинства моих друзей сам собой куда-то подевался, будто бы испарившись, точно запах уксуса в маринаде, а совсем вскоре к всё тем же руинам потянулся дозорный контингент уже весьма взрослого, если не сказать великовозрастного, облика, увлечённо разъезжавший в ночное время суток с фонариками по таким вот как раз объектам планово-производственного строительства, некогда проводимого военно-промышленным комплексом уже не существующей на карте эпической и почти ставшей полу-мифической страны Советов. <br />И вот в одну из тех ещё мальчишеских наших товарищеских вылазок Гаврюша по кличке Облепихт - поскольку очень дотошный, мелочный, колкий на словах, любопытный и мужского рода - споткнулся обо что-то твердое, прямоугольное и увесистое, похожее на сталелитейный ящик с инструментами слесаря или набором ремонтника на все случаи жизни. Облепихт расшиб обе коленки и громко и занудно верещал, тогда, как мы с Петрулём пытались открыть сей то ли ящик, то ли чемоданчик, то ли сундучок, со всей дури долбив по заржавевшим и потому не желавшим поддаваться нашей воле замкам сей металлической коробки-бандурины подобранным неподалеку камешком, чувствуя себя истинными кладоискателями. Мы уже было собрались решать, как поделить найденные совместными усилиями сокровища - а почему-то мы были твёрдо уверены, что в столь прочно и плотно запечатанном ящике просто обязано отыскаться нечто весьма и весьма ценное, как вдруг замок, сдерживавший створки “клада” поддался, и великому нашему разочарованию тогда не было предела. <br />Внутри ящика лежали аж потемневшие от старости тёмные душно пропахшие деревом и сыростью картона папки и подшивки с какими-то скучного вида бумагами - даже без картинок или хотя бы каких-нибудь там инженерных чертежей. На обложке каждой из этих папок, распираемых пухло вырывающимися на свободу страницами документов, имелся прилепленный силикатным канцелярским клеем квадратик с надписью: “Совершенно секретно. Хранить постоянно. Уничтожению не подлежит.” Далее следовали какие-то даты, фамилии ответственных лиц и их подписи нечитаемого вида. Облепихт, глядучи на эти подписи, отметил, что как-то раз он ради интереса поймал майского жука и обмакнул его лапками в гуашь, а после положил на лист из школьного альбома для рисования, так пляшущий по бумаге жук оставил Облепихту на память примерно такие же кренделя подписей. У нас тут же возникли идеи о том, как бы надрессировать жуков специально на подделку подписей высокопоставленных чиновников, и вскоре вопрос с сундучком и его содержимым как-то особо перестал нас интересовать. <br />Каким таким образом, кем и когда этот ящик оказался забыт на заброшенной военной базе с покосившимися бетонными стенами и осыпавшимися черепками - если не черепушками - сводов наверху, об этом остается лишь только догадываться, и, надобно бы отметить, что загадка эта для меня и доныне является не вполне раскрытой. Вполне возможно, что при поспешном разорении с последующим закрытием военной базы в девяностые годы двадцатого века, немало огорченные и всецело раздосадованные сотрудники просто взяли и по-крупному положили на военные порядки, тайны и правила госбеза большой, толстый, могучий и жгучий огородный корень, решив поступить с государством точно так же, как государство поступило с ними самими в тот период времени всероссийского бедлама и повсеместно творящейся идиотии в воровском правительстве. <br />Конечно, в те времена проблемы распределения народных средств несколько отличались от современных: в настоящее время мы имеем дело скорее с нерациональным расходованием народных богатств, поскольку государство направляет денежные средства на всякого рода белиберду, наподобие строительства чрезвычайно недешёвых центров религиозного мошенничества - храмов, церквушек и прочей лабуды - по причине повсеместного засилия поповского мракобесия и бреда вместо того, чтобы финансировать развитие светской культуры, науки и образования, но оно и понятно: радикальным образом воцерковлённая толпа, страдающая запущенной формой СПГМ в неизлечимой стадии и находящаяся под ослеплением гипноза абсурдных и противоречащих любому здравому смыслу идей, коленопреклонённо слушающаяся священников и инфантильно спихивающая ответственность за собственные дела и мысли на недоказуемо воображаемую сущность, столь похожую на человека, навряд ли способна к логичным, осмысленным и разумным решениям, кроме восстановления дикой эпохи Средневековья в нашем государстве. <br />Естественно, в данном случае я говорю о фанатиках. Привычка никогда не включать мозги и слепо верить двухтысячелетним книжкам, создававшимся под конкретную и давным-давно прошедшую социально-политическую ситуацию необходимости централизации и унификации управления объединёнными народами, зачастую настолько прочно и глубоко укоренилась в диких головах у сей категории населения, что становится ясным и очевидным тотальное непонимание всей это молебенно-серой массой первичных принципов, лежащих в основе функционирования и обустройства Вселенной - принципов безличных, относительных, текучих и практически не поддающихся постижению человеческим сознанием - но не имеющим ни малейшего отношения к морали, нравственности, оценочности, позиционности да и любой бинарной логике вообще. <br />Все эти человеческие существа, которым даже не слишком-то хочется подыскивать названия, оказываются слишком смиренны, пассивны и покорны государям и невзгодам, заняты собственным спасением душевным и далеки не только от участия в делах собственной страны, но даже и от участия в судьбах своих жизней.     Единственное, что действительно движет большинством подобных “сподвижников веры”, предельно агрессивных даже не способных к пониманию изначального смысла учения, которого они придерживаются, это вовсе не “забота о душах людских”, “благочестие” и “свет длань божественной”. Вовсе нет. В корне всей их жизни лежит страх и нежелание принять “взрослую” точку зрения на мир: они выбирают верить окончательно и безотносительно не в силу неких фактов, а в силу самой веры - верить, потому что верится, а верится потому, что так нравится верить, провозглашая собственное желание относиться к миру так-то и так-то превыше любых доступных аргументов или озарений. Вечные дети от рождения и до глубокой старости, они слишком боятся признать возможность собственного небытия и растворения в этом мире - и поэтому выдумывают, выдумывают и ещё раз выдумывают сказки во главе угла собственной веры. <br />В постоянных поисках спасения души они, на деле, всеми силами от возможности спасения бегут, обрубая за собою все линии отхода: если и существует способ сохранить осознание навечно, то копать им следовало бы в других копях другой горы, поскольку провозглашаемый ими принцип абсолютизации человеческих мерок и норм с раздуванием до поистине космических масштабов и последующим переносом качеств человеческого мира на всё бытие вообще - вот наикратчайший путь укрепления иллюзорной действительности человечества. Жуткое, катастрофическое по своим последствиям, сходное с бесконечным безумием заблуждение рода человеческого - поставить себя  с собственными цивилизационными принципами во главу угла, создав религии и философии, по сути своей являющиеся антропоцентрическими. Что это, как не ад на Земле, клокочущий исключительно в своих последователях и только в них?<br /> Подобное положение дел становится крайне удобным для любых правителей, чьи руки оказываются развязаны и готовы творить что угодно, как угодно и где угодно. К счастью, не всё видится сейчас не столь уж однозначно трагичным - тех радикальных идиотов, что всегда готовы сражаться “за веру, царя и Отечество” в надежде купить у ангелочков билетик в рай, в настоящее время, на поверку, не столь уж и много, и, если бы не один питерский депутат-маразматик, невзлюбивший летающего макаронного монстра, да его московский “побратим-экстремист”, протриповавший всю юность на энтеогенах и даже назвавший в честь них себя самого, любимого, то у толпы имени Страстей Христовых навряд ли хватило бы ума и организованности, дабы скомпоноваться и быть способными хотя бы прийти к общему консенсусу, чего не скажешь о ещё не до конца позабытой антирелигиозной акции певучих феминисток-кискариоток, действия которых оказались вполне ожидаемыми, закономерными, если не сказать - оправданными, поскольку выразили всеобщее настроение, давно витающее в народных умах, а в последнее время продолжающееся только усиливаться, одновременно с активным разгулом церковной маркетинговой программы и попытках всяких попов влиять на решения светских властей. Именно в страхе перед народными волнениями затрясшиеся поджилки правительственных зажранцев устроили тогда девушкам показательный судебный процесс, ибо, уверен, нашлось бы немало народа, готового в делах своих за теми певуньями последовать. <br />Что же до эры девяностых, то там обстояло всё ещё гораздо проще: народных денег не хватало не только на науку и образование, но и на строительство храмов - и вообще на всё подряд, поскольку любые средства перед тем, как вперевалочку перекочевать в офшоры вослед за природными ресурсами, успешно оседали на время в полях финансовой гравитации разнообразных и наглых лысых, рыжих и седых мужиков, сползшихся на полуразложившуюся тушу бывшего СССР, как могильные черви на останки быка, павшего у пыльной обочины исторического хайвея. <br />От современности сей процесс принципиально отличает разве что единственных факт: в борьбе за быка, единомоментно в Беловежской пуще превратившегося в медведя, черви и сами обратились в оленей и лосей, пообломав за десять лет друг другу рога и положив на ту же самую обочину трассы значительную часть ровно таких же, как и они сами, так что, в конечном итоге, у штурвала нашего всеобщего государственного “Титаника” осталось всего несколько лосей, зато самых главных. <br />Секреты же времён более раннего времени как-то слишком уж одномоментно перестали быть таковыми - они просто оказались никому не нужными и никому не интересными, а тайна таковой и зовётся всегда именно оттого, что должна быть надёжно запрятана от посторонних ушей, глаз и умов, а как только таковые “посторонние” исчезают, то и самая суть тайны теряет любой смысл и актуальность, сколь бы важным, серьёзным и судьбоносным он ни казался бы ещё совсем недавно. Как бы там ни было, мне всегда если и не виделось однозначным, то предчувствовалось уж точно, что у всех произошедших со страною резких преобразованиях и изменениях должен быть свой корень, пусть даже спрятанный, как и у любого могучего и старого дерева, куда-то в глубины свершений и событий под слоями соусов из лозунгов, противостояний, противовесов и противодействий сил борющихся за место тёплое место в хлеву большой, а оттого - лживой, политики. Вполне даже возможно, что в глубинах бетонных толстенных застенок военного подземного города хранилось и продолжает хранится ещё немало подобных секретов, подрастерявших блеск таинственности пару десятилетий  тому назад, да вот только в те времена нашего безоблачного детства всех знакомых мальчишек заботили совершенно другие проблемы. <br />Я, пожалуй, был единственным из их компании, кто любил читать книги и размышлять над впечатлениями от прочитанного, поэтому, став нарочито в знаменитую позу памятника вождю и заявив тогда, что вся добыча из металлического чемоданчика достанется лично мне, вовсе не предполагал получить никакого сопротивления со стороны друзей - и  действительно никто из них не стал мне возражать, скорее даже наоборот: я удостоился какого-то странного и недоверчивого взгляда с х стороны. Так осторожно, искоса и с определённо читавшейся недоумённой опаской смотрят порою только на городских сумасшедших, от которых не знают, чего можно вообще ожидать. <br />Дома я, как водится, полистал немного найденные документы, показавшийся в те времена откровенно скучными, и убрал их куда-то в пыльную коробку из-под пылесоса, стоявшую за дверью домашнего чуланчика под балахонами тканей нависающих сверху зимних одежд. Практически мгновенно я забыл о необычной бумажной находке, поскольку ни мира приключений, ни похождений в дальних южных странах, мистических путешествий или фантастических звёздных полетов в них не имелось ни в какой форме и даже не могло предвидеться - только сухие технические выкладки и какие-то пояснения описательного характера. <br />Именно в том самом полузабытом чуланчике, размещавшемся на мансарде дома, бумаги и дожидались долгих лет двадцать, пока я не решил сделать генеральную уборку в доме, затронувшую и ту самую тёмную комнатку, висевшую все эти годы, что называется, прямо над головой: посреди многочисленных накопившихся за всё время баночек со всяческими болтиками, шурупами и железками, окислившихся микросхем, потускневших медных катушек, конденсаторов с гнутыми ножками, одномегагерцевых микропроцессоров и прочих старых и уже давным-давно не применяемых в быту примочек разнообразной техники и электроники былых времен очень скоро я натолкнулся на коробку с документами, далеко не сразу сообразив, откуда она вообще здесь появилась, в этом на долгие десятилетия всеми позабытом хранилище хлама того рода, которому никогда в жизни не находится применение, а выбрасывать жалко, поскольку в советские времена он, возможно, даже мог бы считаться дефицитным. <br />Вот хранит народ всё то, из чего можно было бы где-нибудь и когда-нибудь с определённой долей вероятности извлечь некую даже самую минимальную пользу, даже если вероятность эта стремится к температуре абсолютного нуля: поношенная одежда, перегоревшая техника и электроника, всякие там системники с жжёными материнками вперемешку с никому не нужными трудами апологетов коммунизма, скуксившиеся от времени газеты, годные разве что на замену туалетной бумаги и прочее до абсурдного пыльное и невесть с какой целью сохранённое барахло составляют наибольшую часть содержимого чуланов у значительного числа россиян. И отыскать в этой свалочной куче не-пойми-чего действительно занятную вещицу, интерес к которой вызревал на протяжении большей части моей жизни, стало действительно подарком  и одновременно ударом судьбы. <br />Озарение, как водится, снизошло само собой, а вместе с ним пришло и вдохновение к глубинному изучению, исследованию и анализу повторно обнаруженных секретных материалов. В целом, как оказалось, там была всё-таки довольно мало кого способная заинтересовать информация, разнообразные отчеты, цифры, таблицы, выкладки, чертежи каких-то не очень-то понятных для не-инженера разновидностей летательных аппаратов, заставляющих думать об НЛО и гусеничных бронетранспортерах одновременно, вкупе с ассоциативными отсылками ко всевозможным субмаринам. Но один-единственный из обнаруженных документов в буквальном смысле слова заставил мои волосы на голове зашевелиться. Далее последовало состояние ступора и чувство досады от того, что все мои предыдущие годы прошли в положении тотального неведения о движущих силах развития цивилизации и действительного общественного мироустройства на планете Земля. <br />Я предлагаю читателю самостоятельно прочувствовать, продумать и прокомментировать в своих головах всё то же самое, что мне довелось ощутить в тот дивный миг, и поэтому честно привожу полный текст столь заинтересовавшего меня документа, несмотря, повторюсь, на осознание громадной опасности подобного мероприятия и возможности поплатиться в будущем за обнародование государственной тайны, сведения  которой оказали решающее влияние на судьбу нашей Родины, во многом определив её, а результирующие плоды подробнейшим образом описанных в тех секретных документах явлений, парадоксальных только на первый взгляд и вполне даже логичных на второй, мы пожинаем и по сей день. <br />Найденный текст являлся изначально набранным в единственном экземпляре, максимум - в двух-трёх, но ко мне они не попали. По всей видимости, документы были изготовлены на заканчивающейся фиолетовой ленте печатной машинки, в силу чего некоторые буквы оказались пропечатаны тускло и неявно, а также текст был частично повреждён от сырости военных бункеров и поэтому в нескольких местах расплылся, что, впрочем, почти не повлияло на уровень его понятности - он оказался неразборчив до полной нечитаемости лишь в тех местах, где листы успели оказаться погрызенными за двадцать лет чердачными мышами, но кто ж знал, насколько эти бумаги на самом деле ценны и что им необходимо было изначально обеспечить долженствующие условия хранения? Поэтому при перепечатке уже на компьютере мне пришлось местами домысливать и предполагать подразумеваемые фразы, приходящиеся на низкую контрастность чернил: такие места приведены в нижеследующем тексте курсивом в квадратных скобках. <br />Некоторые фразы и словосочетания, впрочем, как уже было сказано, не удалось восстановить вовсе - они, по большей части, пришлись как раз на мышиные дырки в бумаге: указанные места заменены также квадратными скобками, в которых указаны конкретные причины потери части текста. Впрочем, все эти недочёты в тоге видятся малозначимыми и никак не влияющими на понимание общей сути содержимого приводимых материалов. Итак, вот, что мне удалось восстановить: <br /><br />“16 января 1984 года. Челокошгач Прохор Васильевич. Технико-психологический отдел Комитета Государственной Безопасности СССР. Спецификация боевого электронно-псионического гипномодуля T3S, стеганографически автомаскируемого, с распределённым дистанционно обусловливаемым цепным дисперсно регулируемыми нефатально поражающим воздействием с обширной площадью покрытия.</b>..<br /><br /><a class="link" href="http://u.to/ee7kDA" title="http://www.proza.ru/2015/11/03/1150" rel="nofollow" target="_blank">http://www.proza.ru/2015/11/03/1150</a></div> Белоусов Роман Психокуб https://artver.clan.su/forum/24-425-1 https://artver.clan.su/forum/24-424-1 Sat, 24 Oct 2015 13:58:08 GMT Форум: <a href="https://artver.clan.su/forum/24">Белоусов Роман</a><br />Автор темы: Психокуб<br />Автор последнего сообщения: Психокуб<br />Количество ответов: 0 <div align="justify"><b>Озадачившись вопросом начать исследование новое и весьма способное заинтриговать современные мистически настроенные круги молодёжи, решил я поподробнее разузнать о мировых сподвижниках и продвиженцах подобного направления в деятельности. Предо мною самым распрелестным образом лежала целая череда величайших фамилий и имён, но, не располагая столь же величайшим объёмом времени, я вынужден был выбрать из всех них лишь кого-то одного. <br />И вот, выбор мой пал на представителя местных le propriétaire foncier de village, проще говоря, сельского помещика - не то, чтоб мелкого, однако ж и не крупного помола, с земель коего ежегодно получали мы ни много ни мало, а двадцать тысяч пудов зерну ржаного, тысячи полторы мешков зерну пшеничного, высшего сорту, да льну ещё тканей готовых аршинов по восемь иль девять сотен в полотнах домотканых с кустарного производству, налаженного у барина в приусадебном хозяйстве. Тем он, собственно, и кормился. <br />Но сельская жизнь образа патриархального была бы скучна и, верно, виделась ему невмоготу бессмысленной и провинциальной, далёкой от роскоши дворцовых увеселений Петербурга и царских интриг, если бы занятием любимым не разрешил барин в годы младости своей бурной избрать науки толка оккультного, широко продвигаемые в ложах тайных сообществ, оплетающих, как известно, своей конспирационной паутиною, версту за верстой просторы Российской Империи, заглядывая даже в такие медвежие углы, коими, всенепременно, явились бы взору представителей благородных des couches nobles и окрестности нашего глухого городишки, не от хорошей, однако ж, жизни основанного в уральских предгорьях par messieurs scientifiques Татищевым и де Гениным чуть менее, нежели с полтора столетия уж как тому назад. И в сиих, упомянутых мною сообществах таинственных культов, отысканный барин даже всевеличественно удостоен был высокого звания le maître и знатока сил сторонних, ведомо, представляющих опасность немалую для ума неподготовленного и непосвящённого, иль же гибельных для душ чистых, за помазанника нашего престолонаследного радеющих. <br />Впрочем, понять барина можно было и проще, безо всяческих тех масонских премудростей. Крестьяне пред ним ниц падали да дрожали со страху, он лишь посмеивался над собственным сложенным народной молвой образом, да с довольствием преогромным, вестимо, пользовался всеми открывавшимися с этого образу преимуществами. Помещика величали по паспорту Пётр Игнатьевич, а за глаза, кто - авелитом, кто - альбигойцем, кто - манихеем, ибо именно в этих течениях и бывали, по слухам народным, сокрыты глубинные корни, как говорят в столице, la société maçonnique secrète, куда, по сути дела, и входил Пётр Игнатьевич. Хотя без пущих доказательств голословная молва du peuple мнится мне всего лишь пустым сотрясанием воздуха, мелкой рябью проходящим по поверхности тёмного ума всенародного, ищущего себе забаву в слухах, сплетнях и домыслах ровно настоль же, насколь сей дворянин искал себе забаву в ритуалах сфер вечных духов, шифрованных заклятий, алых свечей и замысловатых пентаклей, так что с подобной нетипической позиции ближайшего усмотрения барин и мужик оказывались до поразительного подобными друг другу. К слову сказать, Пётр Игнатьевич был родом из мелкопоместного и, пожалуй, ещё больше измельчавшего за последние годы дворянского роду. <br />И вот сейчас я, покрикивая на кучера, да указывая тому стегать лошадей покрепше, нёсся по кособоким русским дорогам, не делавшим принципиальных исключений ни в одной деревне, в том числе и в поместье, куда я имел честь направиться, прозванном Мелихово-Чухонеевкой. Поименована так деревня сия была в честь  основателей своих - кругосветных путешественников, фамилии коих являлись, как следовало из названия, Мелихов и Чухонин. Излазив пешим ходом почти toute la Terre, сии два друга-товарища решили было поселиться на старости лет в здешних краях отшельниками в тесных хижинах-сторожках, отстоящих подальше от суетного мира столичной цивилизации, точно бы согласившись на добровольную ссылку в одном из самых популярных регионов la province, куда в былые времена стеклось немало беглых крепостных, попав под новую кабалу металлургического услужения дому Демидовых. Однако и не желая и возвращаться к прошлым господам, крестьяне, конечно же, подавали сиим своим старым помещикам отменный урок, выказывая оных отнюдь не в лучшем свете среди прочих, даже и мелких, родов дворян. <br />Мелихов и Чухонин же просто немало поотвыкли от цивилизации за долгие годы своих скитаний, что и послужило немало их невозвращению в юдоли огней и des bals крупных городов. Прошла совсем лишь невеликая доля времени, и тогда помаленьку да понемногу вокруг отшельнического поселения принялись отстраиваться избы всё тех же беглых крепостных, прибывших из иных регионов нашей необъятной Империи, и годков этак десятка через три вкруг обители былых путешественников возвысился даже барский терем. <br />Так, за измышлениями, мечтаниями, представлениями и вспоминаниями, мы с кучером почти незаметно подобрались к особняку Петра Игнатьевича, разве что традиционные ямы да колдобины с ухабами напоминали мне, с завидной регулярностью отдаваясь болью в копчике, о том, что странствую я по тропам de ma Patrie. Надобно было отдать должное и экономной нерасточительности и бережливости хозяина поместья во всём, что касается содержания своих крестьян: избы вкруг его усадьбы зрились мне зело неухоженными - с потемневшими срубами полусгнивших круглых брёвен да натянутым на окна заместо стёкол ветхим бычачьим пузырём мутно-непрозрачного облику, да ещё соломенными крышами, обращёнными бегом времени в сущий кормовой силос и прохоженными насквозь во многих местах мелкими красноглазыми домашними вредителями полей да степей, c'est-à-dire les souris. <br />Зато барская изба высилась над скошенными хижинами крестьянскими неимоверным трёхэтажным особняком из дерева, блестевшего так, словно было оно искусно остругано местными “левшами” лишь намедни, да расписано по всей поверхности промыслом народным под гжель с хохломою, будучи изукрашено изразцовою облицовкою вкруг ставен наипрекраснейшими образцами зодчества древесной резьбы. На крыше терема на высоком медном шпиле с флажком восседал красный, напомаженный суриком железным, le coq с флажком и облика почти что живого, детально отлитый из чугуна, вестимо, под особый барский заказ в соседней Оренбургской губернии, на тамошнем заводе, что в Златоусте значится, иль же у нас, в Каслях губернии Пермской. Каждое бревно терема было изукрашено всевозможными красками, белилами да румянами, прямо как на свекольных щеках любопытно принявшихся поглядывать на мою видавшую виды карету конопатых симпатичных деревенских девок, или, на благородный манер, la jeune fille sympathique du village, бегавших босиком по хлюпающим лужам, лишь едва приподняв мешковатые юбки, дабы не забрызгаться, и старательно обходя des verrats, мечтательно полураскисших в полном забытье среди луж в нескончаемой радости оттого, что снизошедшие вечор осенние ливни принесли им новые прохладные и сырые постели для полуденного сна. <br />Стоило мне лишь едва покинуть карету - и вот уж створки помещицких ворот пригласительно приотворились. Верно, сам барин заприметил меня по скрипу и грохоту ухающих на ухабах колёс, хрипловатым окрикам старого кучера да ещё самодовольному ржанию тройки de mes chevaux bais, призакупленных на позапрошлогодней ирбитской ярмарке ажно за добрых сотни три червонцев каждая. Барин, разодетый в атласный халат, алого, как лучи догорающего заката, цвета с примесью дымно-серых, верно, от повсеместно и безраздельно властвующей пыли, и пронзительно-пурпурных вставок, распростёр ко мне свои объятия, точно был я гостем, жданным им со издавних пор, хотя, к некоторому стеснению своему, стыду и терзаниям душевным, отмечу, что обстоятельства заставили меня столь торопливо вести приготовления к поездке в помещичью усадьбу, что позорно pour l'éducation noble запамятовал я уведомить барина заранее о внезапном прибытии своём, что, верно, как снег на голову ему образовалось, не сочтя также, ведомо, за необходимость жизненную, отправить письмецо или, хотя бы, записку краткую с ближайшею почтовою оказией, чего ранее, selon les règles de la convenances, не позволял себе ни единого разу. <br />Письма, по обыкновению, привычен рассылать по неким случаям, подобным сему, на пропитанной специальным восхитительно-цветочным l' eau de Cologne дорогой французской бумаге с водяными знаками, притом ставя, всенепременно, жирную сургучную печать собственного же старинного дворянского роду на конверте, равно как и фиолетовую печать чернильную по соседству аvec le monogramme personnel. Иные же письма, кои в более изрядной степени являли ценность по содержанию внутреннему, и даже ещё более преважного толку, предпочитаю доныне слать на телячьем пергаменте, кой в век наш прогрессивный открытий научных да повсеместного властвования светоча человеческого de l'intelligence, почитается изрядным ретроградством многими прочими господами, столь же прогрессивными, сколь и нигилистическими в своих измышлениях, сполна сдобренных чёрными семенами республиканских философических поветрий, на корню противных воли монаршей, а оттого яду уподобленных, медленно растекающемуся по жилам Империи, сердечно страждущей благоденствия всенародного, выраженного в непоколебимости правления Императорского дома семьи Романовых в России, ныне находящейся под присмотром царя нашего Александра Николаевича, по свершениям его достойным прозванного Освободителем. <br />Барин Пётр Игнатьевич вскинул руки долу, широким жестом пригласив меня в дом, и ажитированно воскликнул, карканьем выкрикивая слова, доносящиеся откуда-то из-под двойного подбородка и вылетающие прямиком из толстогубого растрескавшегося рта на скомканном блине помятого и заспанного лица:<br />- Проходите, проходите, le monsieur, я как раз ожидал Вашего прибытия с минуты на минуту!<br />- Да как же, le seigneur, Вы ожидать меня в гости изволили, отколь предупреждены мною заранее не были, даже отнюдь наоборот?! - поинтересовался я у хозяина особняка, испытывая небывалого свойства и широты изумление и смятение ума.<br />- Так это уж мне одному ведомо, откуда. Но Вы проходите, проходите. - помещик хитро посмеивался, хотя улыбка его и тонула в худо расчёсанной бороде, где застряли несколько капустин, вестимо, из обеденных щей, и торчал тёмно-зеленоватый хвостик лаврового листу. <br />Особняк при ближайшем знакомстве изнутри оказался ещё грандиознее, чем виделся снаружи. Он не уставал поражать меня сиянием отполированных до блеска кресел, пёстрых и пушистых персидских ковров, распрекрасной отделкой стен и небывалыми для незнатного рода в общем-то захудалой деревеньке позолоченными портьерами, мраморными статуями, подделанными под le style antique мастерами не столь par les antiques - почему-то я был в этом целиком и полностью уверен, и статуи сии стояли в закруглённых полуцилиндрических альковах, изнутри расписанных сценами из былинной русской жизни: шапкозакидательскими бородатыми боярами, княжескими одеяниями, тройками крепкого телосложения богатырей в начищенных стальных латах, сверкающих на солнце, тут же были скипетры, короны, орлы - les jumeaux siamois - как бы выразились в виду двухголовости оных некоторые современные медики из кругов аристократических, были здесь и прочие символы верховной монаршей власти, да и всего, что в сём особняке повсеместно присутствовало, куда ни обрати свой взор, поистине было не перечесть - от разнообразия начинало мельтешить в глазах, прямо как перед par la syncope - состоянием очень популярным и часто происходящим по любому поводу и даже вовсе без такового в среде петербургских мадемуазелей высшего общества. Сие, в известной степени, помутнение рассудка, как правило, поддавалось исцелению нашатырём, свежим воздухом и бриллиантовым ожерельем, вовремя переданным даме в качестве du cadeau. <br />Так же и все предметы интерьера барского терема панорамно казались гранями драгоценных камней, но стоило лишь на мгновение приглядеться - и на всём виделась печать абсурдной безвкусицы хозяина, но вместе с отсутствием во всём аляповатом стиле хоть какого-то намёка на гармонию, чувствовалась немалого размаха страсть барина к помпезности, вычурности, чинопочитанию и лизоблюдству, отдающая даже, в некоторой степени, нездоровым душком его вероятной de la pathologie psychique, которую, впрочем, совершенно не дивно было приобресть, являя собой одного из самых активных и фанатично преданных участников тайных оккультных лож. Хозяин, разглядывая меня с весьма чванливым выражением на лице, лишь только стоило переступить порог его дома, указал на ближайшее из кресел и позвал прислуживавшую по дому крестьянку:<br />- Марыська, а ну-ка подай гостю местных яблок да винограду лозы с три-четыре. Да вина с моего погребу ковш налей десятилетней выдержки и мёду черпака с два, а то, ишь, прохлаждаешься тут безо всякого делу. <br />Горничная-простолюдинка, весьма, надо сказать, невзрачная из себя с виду и представшая обликом самого неряшливо-чумазого свойству, приземистого и какого-то уж слишком полусогбенного виду, как скромная старушка, хотя было ей на вид не более, как лет двадцать, понеслась выполнять просьбу своего покровителя, а я меж тем обратился к нему самому:<br />- Как Вы, барин, вероятно, сумели догадаться и самостоятельно, я к Вам прибыл по делу свойства таинственного, ибо стало мне известно, что до познания свойств мира в отношении всего mystique et non connu, вы охотник не малый, и не просто любитель, а, как у нас принято выражаться, le vrai professionnel. Что же до конкретных вопросов, приведших меня в здешние края, так, быть может, Вы сумеете, задействуя особенные умения, полученные в ходе таинств, церемоний и ритуалов, ответить на наиглавнейший средь всех вопросов, что я намереваюсь задать Вам: скажите, уважаемый, Пётр Игнатьевич, доводилось ли Вам в неких ваших ритуалах, в кои, всенепременно, посвящали на веку Ваше высокопревосходительство, верно, немало, слыхивать о некоем понятии толку du transcendantal, прозванного средь народа тёмного и непросветлённого, к коему по данному вопросу относится и Ваш покорный слуга, невесть что означающим термином “междометие Улум”? <br />Было бы преприятно, отколь бы соблаговолили Вы просветить меня также и относительно взаимосвязанных с оным междометием поползновений душ человеческих и умов. Не является ли знание сие тайным настоль, что Вы были бы не в состоянии поведать мне о смысловом наполнении такового, даже если бы и во всеведении находитесь относительно сокрытых тайн жизни, о коих я столь дерзновенно осмелился вопрошать du maître des sociétés secrètes, то есть Ваше высокоблагородие? <br />- Вот так, сразу к делу! Уважаю практичных людей и их цепкий деловой подход! Сейчас всё больше водятся les romantiques, выросшие на дешёвых парижских новеллах, да душащиеся такой же дешёвой западной туалетной водой: всё у них ветры в голове гуляют, а о знании истинном задумываются нечасто, реже, чем следовало бы задумываться или, по мере крайней, чем я бы мог посоветовать им задумываться о таковом. Несть числа им. <br />Всё бы им лишь пистолетами друг в друге дырки оставлять, по кабакам шастать, служить на Кавказе, да кадрить des jeunes filles aristocratiques. Впрочем, век таковых беспечных молодых людей недолог, отколь Вы знаете, сударь, романтики сии, в коей мере ни были бы известны на всю Российскую Империю итогами творений стихотворческого поветрию, помноженного на воображение, воспалённое ветрами младости бурной, а всё на тех же дуэлях и с теми же французами порою век свой скоропостижный оканчивают. Сколь бы ни был величественен и гениален полёт их мыслей, признаваемых в кругах всезнающих столичных книгочеев да знатоков литературы русской, однако ж гибельная l' extravagance юных романтиков единомоментно всё перевешивает. Всецело рад, что Вы, сударь, не из числа оных мечтателей и устроителей воздушных замков.<br />- Значит, мы можем приступить к делу, Пётр Игнатьевич?<br />- К моему повествованию о междометии Улум? Опасаюсь разочаровать Вас, но оно ожидает быть недолгим, как и век мечтателей, о коих лишь миг назад беседу вели. Я и взаправду слыхивал о сём междометии, да токмо ни в одно из таинств оно не входит. То ль слишком мелким считают таковое, то ль напротив - слишком тайным. Есть у нас здесь, средь прочих поселенцев в Мелихово-Чухонеевке, человек один из монашествующих, l'ascète-ermite, что ведать об Улуме может поболее. В местном ските обитает. Тут я всё ради него, ради него лишь единого за деревней монастырь обустроил. Как пришед он ко мне однажды: бородища топорщится в разные стороны, как метла ведьминская, сам весь растрёпан, на ногах лапти худые, во времена ещё давние, поди, связанные да стоптанные, и то - кое-как надеты, рубаха домотканая грязная и лохмотьями вся висит, а сам-то он в ссадинах - какой-то юродивый иль нищий, одним словом - la personne sacrée, да и как падёт на колени прямо пред порогом моего терема. “Ой”, - говорит. - “барин, не вели меня гнать взашей, позволь лишь в деревне твоей селиться. Ведь место здесь, знамо, великое”. <br />Я, его слушамши, сам же всё заизмышляю: “Да какое уж там великое место, сюда за последнее столетие даже никто из крупных и значимых des fonctionnaires не наведывался, ни средь дворян, приближенных дому царя нашего, никто не заезживал, обитель мою трёхэтажную не посещал. Но, ведает судьба, всё меняется, да меняется, порою, не в лучшую из сторон своих, отнюдь: царь-то наш, батюшка, как пару лет тому назад уж велел долгу крепостническому крестьян пред дворянами саван заказывать, так с тех самых пор житья ни нам, ни крестьянам освобождённым не стало. Они, того и гляди, бунт подымут, барина на вилы посадят, восстав супротив непомерного оброку втридорога. Оттого и дворянам беспокойно живётся, и крестьянам в тяготу делается. <br />Ежели раньше крестьянин работал сперва на барина, а затем ещё и для себя ради, и всё взращенное в собственном хозяйстве приусадебном вкруг de la maison paternelle для выгоды же собственной и пользы немалой имел, то отныне, мало того, работа его осталась, как прежде была, так ещё и средства с хозяйства своего на откуп личный барину откладывать должон. Ради откупу крестьянин и штаны последние с рубашкою, и даже лапти залатанные продаст, а всё на нас, помещиков, серчает окаянный мужик, что мы тяготы оные ему хомутами вкруг шеи затянули. А мы-то же здесь причём? Всё царь-освободитель делов-то натворил. <br />Ну да ладно, не станем разглагольствовать лишку. То ведь, поп местный в церквушке всё толкует народу, святотатство превеликое - о помазаннике Божьем худо отзываться, да токмо, грех на душу, мало я что-то верю словам проповедника, он, окромя своих Библии да Евангелия, и книг иных за жизнь всю не ведывал, мне же в À la loge maçonnique, бывало, такие тайны приоткрывались, от коих бедный священник наш местный, мелихово-чухонеевский, точно бы безумцем не похуже старца того навеки бы заделался. <br />- Возвращаемся в мыслях насущных к аскествующему Вашему au sage, сударь. - решил я самую малость отвлечь помещика от потока изливающихся вовне сведений, излишних для ума моего в свете событий сложившихся, за сим немного пожевал губы, переложив ногу на ногу на манер западный, аглицкий, позволив себе опосля спросить у Петра Игнатьевича. - Отчего же Вы полагаете, что этот Ваш “святой отец” пригодным образом разбирается в делах столь, на первый взгляд, de non les sacrés, к коим я осмелюсь причислить, опасаясь навесть на чело своё гнев светлых существ вышних, и общую le thème разговору нашего - междометие Улум?<br />- Ах, да вот Вы, господин, слушать ли изволите-с, барина-то не перебиваючи? Так обо всём по порядку Вам и поведаю-с. Значит, бросается мне тот юродивый в колени да и слово небывалое мне скорым таким шёпотом молвит под самые уши: “Не знатного роду я, да знавал на своём веку поболее многих знатных, полмиру излазил ходом пешим. Старец Чурисий меня величать. И, вот, наконец-то, именно здесь, в околице, сподобился отыскать я то, что за жизнь всю предшествующую углядеть тщился с возрасту дитячьего самого: в местах тутошних, прямо за деревнею, лаз имеется в мир иной. Ход тот не всякому приоткроется, а тому лишь, кто в душе его и духе прозрение великое хранить сподобится. <br />Ведаю, барин, слыхивал о подвигах Ваших на алтаре наук оккультных, да токмо акое мне соизвестно сделалось, о коем общества твои тайныя отродясь не сказывали, отколь и сами не ведают ничего сподобного. Ажно взалкаешь ты всем сердцем и душою, да и свожу тебя в тот мир иной, а отколь не взалкаешь - что же, буду сам в те места путь держать за знанием, мудрость величайшую содержащем в краеугольном камне своём. Но упредить тебя должон: поход сей опасен, и посему не всякому барину приглянуться сподобен”. <br />Но сколь бы всё сие ни померещилось мне тогда и в самом деле удивительным, смысл истинный сокрыт не в том. Отвёл меня раз старец Чурисий в место, им указанное - часа три иль четыре было в ночное-то время - к тому самому ходу сокровенному, потаённому. Идём, а вкруг осень промозглая сыростью дышит, дует в лицо хладными шелестящими ветрами, подвывающими заунывными par les fantômes в чёрных кронах деревьев, вороны бесцеремонно со древ тех дальних крик подняли, да жёлтые с красными листья оземь бросаются, подскакивают и перекатываются с одного места на другое, аки испуганные мужики крестьянские, усердно бьющие челом пред судом барским. И так меня хлад сей октябрьский пронзил льдистыми иглами своими, ужаснув в мере столь зело немалой, что мыслями всеми унёсся я тотчас к возвращению в натопленный терем мой тепла и уюта, ратуя и хлопоча за доброго здравия схранение да жизни вековой la chance. Посему ж понудил я Чурисия обратно в терем златоверхий меня сопровадить, да и впредь велел по делам страхолюдства подобного не тревожить. <br />- Что ж, барин, Пётр Игнатьевич! Мир дому Вашему, да и преогромных величин благодарствие от нас к Вам за дивное угощение хлебосольное да гостеприимство радушное. Могу ли я du sacré Вашего Чурисия повидать иль нелюдимым бирюком старец сей отрекомендовал себя, а оттого и гостей незваных привечать не соизволит? - я решил, что ничего нового, окромя услышанного, хозяин усадьбы уж сообщить вряд ли сумеет.<br />- Людимый иль нелюдимый - кто же сподобится спрашивать старца о сём? Пока на моей он земле, вот пусть и живёт по правилам, мною же заустановленным. Уж гостю-то доброму, наподобие Вас, отказать, верно, не посмеет, иначе невесело будет ему, измышляю я, и тогда ужо никакой лаз в миры чуждые, чурисические, не позволит здравию доброго схранить старцу. Пойдёмте со мною, сударь, уж извольте-с. - Пётр Игнатьевич развернулся спиной и, переваливаясь с ноги на ногу, как пожилая клуша, прошествовал к парадным вратам собственного терема. Наблюдая за помещиком со спины, я обратил внимание, что именно, как говорится, de la position indiquée, тот сильнее всего уподабливался внешностью жирной сварливой старушке, вестимо, страдающей, в силу возрасту своего, костяными наростами да полостей внутренних расширением на ногах, но уж всяко не походил он на самого себя - крепкого с виду и бодрого мужчину лет ранних пожилых, с едва проглядывающими со всяких мест идеально округлого черепу его витыми волосками, выбивающимися из-под давно нестиранного и засаленного головного убору, называемого светскими дамами le bonnet, а простолюдинками - чепчиком, и столь же чаще носимым дома в дамских кругах, сколь редко можно было наблюдать оный на экстравагантных мистически взирающих на жизнь les propriétaires fonciers âgés, к коим, несомненно, всецело можно было бы причислить и Пётра Игнатьевича. Впрочем, хозяин - барин, кто ж я таков, чтоб судить о причудах la mode, осуждая высокие вкусы русского дворянства, к коему всецело принадлежу и сам? <br />Свершив по Мелихово-Чухонеевке пешую прогулку, вместо конной, моциону ради, я ещё раз освежил в рассудке своём представления о хозяине здешнем. Повсюду громко покрикивало грозное чёрное воронье, прямо, как у Петра Игнатьевича в его рассказе недавнего времени, повсюду валялись пыльные зёрна, просыпанные, вестимо, с худых крестьянских мешков, а покосившиеся сараи в приусадебных хозяйствах этих милых сельских обитателей, ютившихся на тесных клочках земли, виделись мне готовыми повалиться на нас с барином со всяких сторон от легчайшего дуновения ветру, ибо доски крестьянских построек испокон веку обращены уж были в сущую древесную гниль и ветошь. Из подворотен пронзали нас сквозящие тоскою голодные взгляды отощавших и облезлых des chiens и провожали маслянисто кувыркающиеся подуставшие мысли ленивых des chats со свешивающимися патлами грязной шерсти, которую их хозяева, ведомо, и не думали отмывать за весь недолгий и безотрадный в сём поместье кошачий век - мне мнится подобная нечувствительность и безразличие народа vers le niveau du confort своих домашних подопечных зверей в изрядной степени возмутительным дикарством, чего в обществе высшей аристократии усмотреть по факту il est impossible, за редким и повсеместно осуждаемым исключением. <br />По прошествии ещё невеликой толики времени деревня, состоявшая из нескольких десятков убогих и страшных дворов, закончилась, уступив пространство высокой и долго тянувшейся вдаль гранитной стене монастырского скита. Le couvent сей не сказать, чтоб был уж слишком велик - скорее уж как раз наоборот - он производил впечатление обиталища размеров зело небольших  однако же учитывая, что там житие вёл, по-видимому, один лишь старец Чурисий, для оного сие были воистину великие хоромы, величиною вторые в поместье после знатного особняку барина Петра Игнатьевича. К тому же скит обладал пред особняком одним немаловажным преимуществом, выраженным в гораздо большей прочности гранитных каменных стен по сравнению с древесными брёвнами барского терему. Мне подумалось, что en hiver в ските, должно быть, делается крайне зябко - и поёжился от хлада, сей же миг сотрясшего самое нутро моё. На крыльцо вышел сам отец Чурисий, всё указывало на то, что это именно он и был, и поклонился пред нами:<br />- О, барин Хорохорин прибыл да гость его безвестный.<br />Пётр Игнатьевич вздрогнул. Кажется, по фамилии без имени-отчества его здесь никто величать не осмеливался, что было простительно для аскетствующего святого отца и посему называть помещика по фамилии не воспрещалось. <br />- Что же привело таких господ в мой скромный скит, в мою обитель? Подперев фертом руки в боки, барин гордо выпятил грудь:<br />- Да вот, гость мой с тобою сговаривать возжелал. Я ему про мир твой тайный поведал да ход в него, что в лесу сокрыт. Вот и интерес возник к персоне твоей. Поведаешь гостю, что и почём с миром тем.<br />- Мир тайный - он на то тайным и зовётся. О, оно, конечно же, поведать-то поведаю, да только знайте, что так просто он не пред кем не отворяется. Как Вас величать-то, сударь? Аль ещё барин один?<br />- Аркадий я, Геннадьевич по батюшке, уж соблаговоли, le vieillard sage.<br />- Ась? Вы, Аркадий, верно, как барин мой, тоже всё иноземщину во снах видите, кланяетесь в ножки всему чуждому да забугорному. Так знайте - не дворянского роду я, посему ж на вашем, лягушачьем, не уразумею, хоть бы вы и разопнитесь здесь предо мною. Токмо на родном языке сговоримся мы с Вами. - от этих слов старца мне и впрямь аж как-то неловко сделалось, я уж и поотвык от общества людей, свершенно не ведающих величественных и не знающих преград по красоте звучания музыкальных переливов французской речи. Но впредь избрал решением в разговоре с Чурисием избегать переходов на напевную речь жителей с берегов Сены, используя лишь фразы и слова вечно отстоящих вдали от западной культуры потомков южных полян, веками тому назад смешавшихся с прочими славянскими племенами и настырно перенимать опыт Запада не желающих. <br />- Ты, я полагаю так, сколь наслышан о тебе, и есть отец Чурисий?<br />- Чурисий, Чурисий. - сощурил и без того узкие глазки отшельник. Росту он был невеликого, волос на голове совершенно не имел, но зато носил патриархального облику седую бороду свойства и размеров самых препространных, кою же с младости, вестимо, и не состригал никогда вовсе, а оттого свешивалась она у старца гораздо ниже поясу, достигая самых колен его некоторым подобием клинышка остроконечного виду. Он был весьма и весьма глубоким par le vieillard в возрасте уже практически предвековом, одетым в самые простые одежды из серой крупнотканной мешковины, а на ногах же носил нечто наподобие грубых и давно стоптанных des babouches. <br />Но при всём том своим невысоким ростом, постоянно щурящимися подслеповатыми глазками, задорно блестевшими из-под чуточку припухших век, небольшим носом, и наоборот, не в меру крупными волосатыми ушами, долгой змеёй бороды он изрядно напоминал монаха, прибывшего из далёкого восточного полумифического Тибета - страны поднебесных гористых кряжей и непостижимых для ума тайн. À l'Empire russe, чей народ мало интересуется подобными вещами, ходило всё же предостаточно слухов да многообразных толков, ни единый из коих, при ближайшем рассмотрении, достоверным считаться не может.<br />- Отколь уж не покривить душой, батюшка, - ещё раз преклонился я перед стариком, в коем явственно чувствовалось нечто величественно-несгибаемое, чего напрочь лишён был Пётр Игнатьевич, а после продолжил беседу со стариком. - так меня более всего интересует знание о тайном междометии Улум. Ако же естество являет оно из себя и при коих условиях достигнуто быть сподобно?<br />Старик с недоверием посмотрел на барина.<br />- Барин Хорохорин, позволишь ли мне собеседовать с гостем с глазу на глаз без твоего соучастия в вопросе его всемирном?<br />- Годно баешь, старик. Добро даю, ладно, собеседуй, како велишь с гостем моим, Аркадием Геннадьевичем.<br />- А Вы, господин, как собеседование сие закончить изволите-с. - обратился помещик ко мне. - Заходите-ка ко мне тогда соизнова: Марыська моя Вам чаю самовар заварит, вот и попьём с баранками да мармеладом с Ташкенту нынче привезённым. Эта la servante у меня же экая шустрая - всё зауспеть сподобится, уже ж и откупные выплатила. Тут, почитай, с отмены крепостничеству-то всего-ничего прошло, а она - ишь какова, меньше, ажели за два году управилась, а всё со двору барского уходить не желает. А то ль ей худо так что ли? Проживает в тереме расписном: тепло, хлеб-соль, разве что случается такая напасть, что клоп по ночам где заукусит в места мягкие да холёные, но токмо дело то всецело поправимое. - барину явно не давала покоя тема отмены le servage в нашем государстве, и прямо-таки зудела в его мелкопоместной и не слишком-то высокородной душе непрестанно и беспрерывно, куда уж поболе всяческих немалочисленных тайных сообществ, в коих имел le bonheur - ou le malheur - со издавних пор состоять помещик сей столь громко и антиконспиративно, что о том с сих же соиздавних пор и ведомо было всей околице Мелихово-Чухонеевки и даже за дальними пределами таковой. <br />Отец Чурисий, тем временем, указывал блестящими, как у синички, и, одновременно, пламенно-сияющими, как у филина, глазами на то, что должен я переступить порог монастыря и проследовать за стариком вовнутрь покоев его. Не сказать, чтоб внутри скита было слишком уж просторно - тогда бы кельи уподобились пиршественным залам древневаряжских ярлов, но нет, большую часть пространства келий занимали именно объёмистые глыбы стенного граниту, толщиною доходящие порою аршинов до четырёх, но зато, верно, неуязвимые для снарядов вражеских совершенно, что, всенепременно, уподобляло скит крепости. Отшельник запер толстую дверь, целиком выструганную d'un vieux chêne, чугунным ключом, что весу на вид был с четверть сотни золотников, и, провернув на два обороту, точно убоявшись, что некто может зайти или подслушать, зажёг по углам комнаты факелы да керосиновую лампу вдобавок, про себя постоянно не уставая бормотать: “Междометие Улум его интересует, ух, междометие Улум, ишь акой нашёлся такой”. Усевшись на подстеленный соломкой деревянный ящик, служивший, по-видимому, вместо стула, Чурисий скрипуче пробубнил: <br /> - Вы, Аркадий, верно ли, не ошиблись иль, быть может, где-то прозаслыхивал я не то - уж слух-то на старости лет совсем никакой, говаривали Вы про междометие Улум, нет ли?...</b><br /></div><br /><b><a class="link" href="http://u.to/YwvPDA" title="http://www.proza.ru/2015/10/24/1555" rel="nofollow" target="_blank">http://www.proza.ru/2015/10/24/1555</a></b> Белоусов Роман Психокуб https://artver.clan.su/forum/24-424-1 https://artver.clan.su/forum/24-423-1 Thu, 15 Oct 2015 08:52:06 GMT Форум: <a href="https://artver.clan.su/forum/24">Белоусов Роман</a><br />Автор темы: Психокуб<br />Автор последнего сообщения: Психокуб<br />Количество ответов: 0 <div align="justify"><b>Сева Лисичкин, простой студент из относительно крупного города, сидел у себя в общаге за столом и готовился к семинарским занятиям, проводимым на следующий день, когда Севе позвонил его товарищ и практически выпалил, тараторя все слова во единую речевую цепь: “Нечего там у себя прохлаждаться, а то уж заплесневел весь, скорее всего! Давай-ка собирайся - и махом, махом в ДК развеяться! Сегодня там проводится литературный вечер, стихи будут поэты-модернисты читать, хоть какое-то разнообразие в твоей серой и бессмысленной жизни. Ишь, заучился уже весь.” <br />Сева недовольно поморщился. С одной стороны ему совершенно не хотелось отрываться от товарища и, раз уж позвали, использовать с благодарностью эту возможность развеяться, с другой же стороны Сева прекрасно понимал, что если он не подготовиться к завтрашнему семинару, то не видать ему отличной оценки за семестр, как собственных ушей. В конце концов он махнул рукой: “А, как-нибудь да прокатит!” Закрыв браузер, он тыкнул по кнопке спящего режима и уверенно захлопнул ноут. <br />На улице стояла промозглая погода, столь характерная для ранней зимы или поздней осени. Моросил дождик, переходящий в колючий снег, дул ветер, завывая и засасывая остатки пыли, смешанной с дождевой влагой, за воротник, в уши, глаза, волосы и пронизывая вообще всё тело своими льдистыми порывами. Но идти было всего лишь пару остановок, поэтому Сева решил прогуляться. Минут через двадцать, достигнув уже своего пункта назначения, он зашёл в ярко освещённую всеми правдами и неправдами залу, огляделся по сторонам в поисках товарища, параллельно не забывая внимательнейшим образом изучать стилевые особенности лепнины на стенах. В конечном счёте, товарищ Севы - Леонтий Барбарискин - приветственно протянул свои ладони, потряс лохматой гривой и жестом попросил Севастьяна подойти поближе. Волнующимся и дрожащим шёпотом Леонтий радостно сказал: <br />- Представляешь! Сегодня же будет сам Ямбус Дель Овациус выступать! <br />- Кто-кто? - Лисичкин первый раз слышал это имя.<br />- Да ты что! - взвился на него Барбарискин. - Известнейший поэт-постмодернист Ямбус Дель Овациус, я бы только ради него пришёл бы посмотреть на всё это действо. Круче только Горохов. Это у которого всё то классно, то ужасно, да помнишь ты его, он выступал ещё в прошлом году в такой шапочке дико концептуальной, примерно, как у Бондарчука в “Даун Хаусе”, но только пушистой, как брюхо цуцика, и немного другой. Мы с тобой ещё ходили смотреть. Фестиваль там проводился. Вспомнил теперь поэта с его шапочкой?<br />- Ага, был такой. Лаааадно, схожу с тобой и в этот раз... - откровенно говоря, Сева Лисичкин отнюдь даже не был любителем поэзии и не собирался становиться таковым. Он никогда не понимал этих чудаковатых поэтических позывов и потуг к тому, чтобы зарифмовать десяток-другой строк так, чтобы эта рифмовка ещё и звучала красиво, одновременно не растеряв в себе весь смысл. Подобное сочинительство всегда виделось Севастьяну чем-то сродни проявлений шизофазии или даже шизофрении, а сами стихи не то, что не ласкали, а и вовсе резали ему слух крайней противоестественностью, надуманностью и запутанностью мыслей - с чувствами, а чувств - с мыслями, которые под любым соусом подавались авторами, каким-то макаром, пытавшимися донести до своих читателей возникавшие в голове образы и идеи именно через поэтическую, а не через более лёгкую для восприятия прозаическую форму, более пригодную для передачи размышлений на расстоянии - почти что телепатически.     Лисичкину всегда думалось, что если бы эти самые авторы-поэты захотели бы, то могли бы всё то же самое, о чём вершили свои вирши с верлибрами, объяснить и рассказать буквально на пальцах и в двух словах. Но ведь нееет! Всем этим, так называемым, поэтам, чего-то ради потребовалось цеплять строчки за новые строчки собственных опусов и словеса за словеса. Так что, зачастую, получались изрядно чудаковатые образы, которые Сева не мог представить порою в самых фантастических своих снах или даже кошмарах. Тем более не была для него понятна модернистская и постмодернистская поэзия, воспринимавшаяся им скорее как нечто среднее между продуктом мыслительных фрустраций дам бальзаковского возраста, помноженным на итог похмельного синдрома от их вчерашних гуляний, и чем-то забористо-дымчатым поверх смазки от всех этих и так не столь уж внятных состояний. <br />По крайней мере, именно такое мнение сложилось у Севастьяна Лисичкина о большинстве постмодернистских творений в стихах, слышанных им ранее. Впрочем, специалистом он в указанной области отнюдь даже не был, а оттого слышал не столь уж много произведений такой вот направленности. В эти только мгновения Сева заметил, что друг Леонтий активно что-то рассказывает, разбрасываясь словами столь же фонтанирующим образом, как и размахивая руками, но содержание беседы понять не удалось, поскольку в этот самый момент собственно началось действо. <br />Выходили поэты, читали опусы, один кадр сменял всякого другого, что-то радостно и перевозбуждённо выкрикивая и чуть ли не отплясывая на сцене, бесновато трепеща в конвульсиях вдохновенной гипомании. Одних помощники обсыпали цветами, других - поливали водой. Средь поэтов был и таков, что вышел в одежде, подозрительно похожей на женскую, будучи раскрашенным, как дикий племенной индеец. На голове у поэта почему-то была надета корона, тогда как на еде передвигающихся ногах - тяжеленные гири-кандалы, к лицу же было приклеено по две пары расслаивающихся театральных усов и бороды, на нос напялено горбатое и лупошарое пенсне с огроменными окулярами, а над зубьями бутафорской короны вихрасто развевался огромный кустистый чуб. Аристарх аж подпрыгнул: <br />- Смотри, смотри! Это же и есть он!<br />- Кто “он”? - непонимающе спросил Сева.<br />- Да тот самый, про которого я тебе рассказывал, Ямбус Дель Овациус.<br />- Яааамбууус-Дееееель-Овааааациииус... - толстыми губами пожевал его имя Севастьян. - Всё с ним понятно. А как его на самом-то деле зовут? <br />- А хрен его знает. Вот поди у него сам да и расспроси. <br />Тем временем, Ямбус поправил свой раскидистый хохолок снобоватым движением руки, как это очень любят делать некоторые поэты со своими длиннющими и чуть ли не до пояса свисающими прядями, вздохнул, немножечко пожевал собственные губы и язык, пошмыгал носом, о чём-то подумал и протяжно прочеканил:<br />- Ну, вы же должны понимать...всё это...постмодерн. Уж не судите меня строго. Просто строго даже и не думайте судить. А вот лучше уж со всей строгостью, так, чтобы у меня аж пар из-за ушей пошёл. Вот это я понимаю. В том и заключается наша ответственность и свобода нашей несвободы, которой нет: в том, что каждый и из вас увидит что-то своё или не увидит вообще ничего, и никто, пожалуй, не увидит в точности именно того, что подразумевалось, да это даже и правильно, иначе нельзя было бы узнать почувствовать ничего нового, а тогда и жить был бы прескучно, монотонно и пресно. В общем, я начинаю. Стихотворение решил поименовать “Цирк мистерий”. - и он начал почти речитативом отцокивать по нёбу щёлкающий ритм языка, читая своё стихотворение:<br /><br />Лица уюта уснули доныне,<br />Правит оркестром опять маскарад.<br />Я не спешу к этой дынной рутине –<br />Чудо вершится, мой жреческий брат!<br />Корни взросли в театральных суфлёрах,<br />Надиктовали на лампы парик,<br />Дай элевсинской мистерии порох,<br />Каплей сомы увядающий миг.<br />Нам подсказали тропой откровений,<br />Песенных мантр и тантрических сцен<br />Стены, опутав туманом мгновений<br />С брызгами дыма всевидящий крен.<br />Цирк торжествует под флагом свободы,<br />Мим, словно царь. Кардинал, словно плут,<br />Маской жонглирует вехи природы,<br />В струнах канатов развесив свой пруд.<br />Зритель ликует, грохочут фанфары,<br />Фарами пальцев взрывая фонтан.<br />Мы не на танках арийским угаром<br />Смачно рождаем предвечности план.<br />Гром комментатора, Зевсу подобный,<br />В Мецтли направил прожектор луны,<br />Степом на сцене дрожит холотропным,<br />Жаждет познания сей кутерьмы.<br />Гласом России играя на свитках,<br />Жар ненароком навлёк Коловрат,<br />Будто рисуя в закрытых открытках<br />Будды безликого новый возврат.<br />Точные цели – мутации знаний –<br />Прочно засели под скрежет умов<br />И разорвали пороги камланий,<br />Мы – поколенье мистерии снов!<br /><br />Сева меж тем делом разглядывал внешний облик выступающего со сцены поэта и качал головой, порицая едва уловимым мимическим движением губ: “Ох и чудо-юдо! Откуда такой заморыш выкопался-то? Ну натуральный юродивый. Шмурдяк какой-то, разве что не дымится.” После Дель Овациуса выступало ещё несколько поэтов, однако Барбарискин к ним относился как-то очень уж спокойно, нейтрально. А после окончания поэтического вечера блохой поскакал брать у Овациуса автограф и чуть ли не интервьюировать его. Приглядевшись, Сева понял, что так и есть: Леонтий включил диктофон и уже вовсю задаёт вопросы, похоже, что для одной из своих будущих и, как всегда, запредельно скандальных извращённо полуперевранных статеек. <br />- Можете дать мне автограф? - лизоблюдски вился вокруг Дель Овациуса Барбарискин, подпрыгивая от нетерпеливости. <br />- Разумеется! - Ямбус расписался на милостиво подставленном Леонтием форзаце сборника стихов Овациуса. Книга называлась почему-то “Ломит доломит”. Почему именно “Ломит доломит”, Лисичкин так и не понял. То ли стихи похожи на геологическую породу, то ли от их звучания у читателя должно ломить в ушах, то ли поэтов ломает - и они пишут такие стихи. Кто же их поймёт-то, этих поэтов. Но уже последовал новый вопрос товарища, адресованный Ямбусу:<br />- Можете ли Вы рассказать, что для Вас является источником вдохновения, что на Вас снисходит, что на Вас влияет?<br />Сева про себя лишь усмехнулся такой дистиллированно банальной формулировке вопроса и столь же банальным возможностям для ответа на таковой, но вслух ничего не сказал, да и вообще вида не подал, а поэт совершенно неожиданно дал небольшой совет через вопрос:<br />- Слышали о таком направлении деятельности, как исследование феноменов и моделирование ситуаций в Сфере Проекций?<br />- Простите, что? - недоумевал Барбарискин.<br />- Сфера Проекций. Научно-исследовательский центр, занимающийся данными исследованиями и разработками сейчас как раз набирает добровольцев на тестирование и апробацию собственных разработок. Я вот поучаствовал в их программе - и стихи просто полились рекой. Я Вас уверяю, если Вы поэтического склада ума, то разработки научного центра принесут вам наиредчайшие впечатления, ощущения и идеи, отпечатающиеся в памяти на всю жизнь.<br />- Интерееееесно. - только и проговорил Леонтий, сглотнув слюну и захлопнув чуточку отвисшую челюсть. <br />- Да, у меня ведь их визитка есть. Могу Вам подарить. По сути дела, о своих впечатлениях от участия в перспективной программе, я и написал своё стихотворение. Возможно и отыскать иные слои значений. Каждый, как уже было сказано, решает сам. Если заинтересовались - приходите туда. А мне, извините, пора - меня ждут. - буквально сунув в руку Леонтию визитку сначала свою, а затем и научно-исследовательского центра, Ямбус Дель Овациус поспешно скрылся где-то в дверях дома культуры и смешался с народной толпой.<br />- Любопытно, а деньги за участие в этих программах дают? - поинтересовался Сева у товарища.<br />- Да кто же его знает. Может, и дают. Тебе вот, как бедному студенту, деньги совсем не помешают, а меня что-то не сильно прельщает участие в сомнительных экспериментах, смысл которых мне не объяснил даже их участник. Может, я бы и поучаствовал и написал о них статейку-другую для какой-нибудь жёлтой газетёнки, но у меня уже тематики для статей распланированы на два месяца вперёд, да плюс ещё “горячие” скандальные темы при неожиданных событиях в нашем городе. Не. Лучше уж ты поучаствуй, тем более, если деньги дают, подзаработаешь, а после я интервью у тебя возьму и напишу статейку уже по твоим словам, не растрачивая времени зазря. <br />Барбарискин великодушно, точно бы делая одолжение, передал визитку Лисичкину, хотя было явственно видно, что дело вовсе не в воображаемой или реальной опасности, которой могут подвергнуться участники таинственных экспериментов, уж чего-чего, а храбрости, переходящей порою в откровенную безбашенность, смешанную с концентратом наглости, Барбарискину было не занимать, что не раз помогало ему в профессиональной деятельности, да и жизни вообще. Нет, в этот раз Севе было видно совершенно точно - товарищу просто лень взваливать на себя дополнительный груз забот-работ, покуда старый горб таковых ещё не был до конца расхлёбан, так за чем же ещё что-то там делать и в чём-то там участвовать. Лень журналиста очень странно сочеталась с его повсеместностью деятельностного нососования. Складывалось необычайное впечатление, что Леонтий ленив для всего, кроме своей основной работы, ради которой он готов буквально лезть из кожи вон, но стоило шагнуть лишь чуть-чуть вправо или влево, и вот уж Барбарискина практически ничего больше не интересовало. <br />Сева Лисичкин, посмотрев на визитку, увидел на ней не слишком-то благозвучную, зато весьма загадочную аббревиатуру “НИЦРАККИ и ПИГЗКИПЧО”. “Интересно, что же это обозначает?” - подумал студент, решив на следующий же день после удачного или не очень удачно отсиженного занятия-семинара, наведаться в указанное заведение, и хотя бы примерно разузнать, что там да как, и что именно может потребоваться лично от него, от Севы. По сути дела, наука его достаточно сильно интересовала, это было одно из тех самых перспективных направлений, от которых он ни при каких обстоятельствах отказываться не желал, и поэтому на следующий день он уже не переживал по поводу своего всё-таки заваленного семинара и сниженного до четвёрки оценки за семестр, зато на всех крыльях, ногах и навострённых лыжах вдохновения нёсся со всей возможной скоростью на всех парах и под всеми парусами именно в указанном направлении. <br />Найти научное заведение оказалось довольно-таки непросто. Оно находилось практически за городом, в одном из окраинных его посёлков причём в каком-то закутке, втиснувшемся между двумя магазинчиками, детским садом и дворовой площадкой, окружавших научный центр со всех возможных сторон - не сказать, что Севастьян удивился данному ему раскладу вещей, ведь если бы этот центр находился где-то в центре города, то о нём бы, вероятно, знал бы каждый его житель. С другой стороны, что же заставило крупную организацию отправиться в подобную глухомань - вот в чём заключался вопрос. То ли у Центра не хватало средств на аренду в центре города, тогда возникал закономерный вопрос перспективности и научности проводимых в нём исследований, то ли он был полусекретный и решил в лишний раз не светиться, этот Центр. <br />Решив в лишний раз не предаваться излишним в сложившихся обстоятельствах размышлениям, Сева Лисичкин зашёл вовнутрь здания через двери, находившиеся прямо под крупной и чуточку уже успевшей окислиться от времени надписью из полуметровых в высоту алюминиевых букв, гласивших, как и следовало ожидать, “НИЦРАККИ и ПИГЗКИПЧО” без всяких пояснений и расшифровок. Здание научно-исследовательского центра представляло собой типичнейшую коробку советский времён постройки: серую, невзрачную, абсолютно ничем не выделяющуюся и не отличающуюся от сотен тысяч других таких же коробок, понатыканных в разных городах всего постсоветского пространства. Но было всё-таки что-то, сразу привлекавшее внимание и, радуя глаз, не могло оставаться незамеченным, а именно, идеальный порядок, абсолютно непривычно царивший вокруг на территории Центра и внутри него. <br />Постройка была огорожена невысоким и, по-видимому, не очень прочным решётчато-металлическим забором, из чего Севастьян несколько преждевременно сделал вывод, что никаких сверхсекретных экспериментов под эгидой государства в этом Центре не проводится. За оградой здания произрастали множественные пахуче-ярко-цветастые клумбы с, наверное, не менее как тремя десятками видов разнообразных цветов, и в то же самое время, в тот же самый момент все дорожки были асфальтированы и были учтены даже самые микроскопические детали гармонии: между клумбами располагались целые сады камней и несколько, правда, разросшиеся экологические альпийские горки, с которых, журча, стекали меленькие водные ручейки, изображавшие высокогорные бурные речушки. <br />Пространство вокруг Центра было красиво, лаконично и крайне ухоженно обустроено. Над главным входом, выделявшемся на фоне серости стен разве что высоким парадным крыльцом, покрашенным красноватой краской на своей лицевой стороне вертикалей ступенек, висел всё та же таинственная надпись с названием организации. Также без всяких расшифровок. “Чудесная аббревиатура!” - в который раз пронеслось в голове у Лисичкина. - “А главное, такая понятная. Ну “НИЦ” - ладно, научно-исследовательский центр. Но вот всё остальное-то, это что за такая хренотень неведомая, а?” Войдя вовнутрь, студент наткнулся на хмурого пожилого вахтёра, похожего всей своей харизматичной внешностью на дореволюционного казака в отставке. Вахтёр посмотрел на него и спросил: <br />- Так, Вы к кому это, молодой человек?<br />- Д-д-да, м-м-мне бы нас-ч-чёт исс-сс-сследований узнать-ть-ть-т-т-то бы. - стал от волнения заикаться Севастьян. <br />- Аааа! По исследованиям! Это, как его там, бета-тестирование что ль какое-то у них наверху творится, да проходите, конечно, на третий этаж, затем по коридору налево. Дойдёте до семнадцатого кабинета. Это девятая по счёту дверь справа. <br />- С-с-спасибо. - лаконично поблагодарил Сева, и не говоря больше ни слова принялся дословно выполнять данные ему охранником инструкции, поднявшись по лестнице на третий этаж. Без особого труда обнаружив требуемый кабинет, он постучался.<br />- Заходите. А Вы к нам по поводу? - донёсся из кабинета хорошо поставленный практически дикторский бас. Таким голосом здорово бы получалось читать патриотические политагитации, рекламировать чудодейственный прибор из трёх магнитиков для продления жизни до пятисот лет всего за девять тысяч девятьсот девяносто девять рублей или проводить сеансы массового гипноза населения по телевизору, что, в принципе, всё есть одно и то же.<br />- По поводу бета-тестирования. - не обнаружив препятствий к дальнейшему продвижению студент почувствовал себя увереннее и перестал заикаться.<br />- А. Понятно. Есть такое, всех желающих...бета-тестируем.<br />- И сразу вопрос...Можно?<br />- Можно? Это уж смотря какой вопрос. Может, и можно. А Может, и нельзя. <br />- Да мне бы узнать, оплата-то кая-нибудь будет за ваше тестирование?<br />- Мммммм. Оплата? Конечно, какая-никакая да будет. Даже если скорее никакая, чем какая, хе-хе. Мы своих работников уважаем, даже если они к нам нанимаются на временный срок. Давайте договор с Вами заключим теперь.<br />- А что там будет проводиться-то хоть?<br />- Не могу сказать, что конкретно там будет проводиться. У нас организация секретная, многоуровневая, гостайной окружённая, говорить ни о чём не велено. Вот кто мне сейчас даст гарантию, что я, допустим, расскажу тебе, выложу все наши тайные карты на блюдечке с голубой каёмочкой, а ты развернёшься - и всё - фюить, поминай, как звали, и расскажешь половине мира о разработках наших передовых. А с договором ты уже так просто не отвертишься, там отдельный пунктик о неразглашении имеется, да и фамилия-имя твои навеки в наших базах засядут. <br />Да и начну вот я сейчас болтать, а кто даст гарантию, что вон с того окна в доме напротив кто-нибудь специальным лазером не светит и колебания стекла нашего окошка не считывает да в речь не переводит. Или слабый индукционный ток, получающийся от колонок компьютера не усиливает, используя их как средство прослушки? А? У нас, конечно, глушилки всякие стоят, электромагнитное зашумление и вибрационное - слышишь, как стёкла специальный приборчик дребезжит - а всё-таки, как говорится в массах народных, перебдение недобдению предпочтительней будет! Кстати. Забыл предупредить. Выключи мобилку и вытащи батарейку. Тут тебе никаких телефонов - ни-ни! Не хватало ещё, чтобы наши секреты куда-нибудь в АНБ уплыли. Или улетели - кому как больше нравится. Мне вот никак не нравится. Так что отключай, отключай. Никакой тебе здесь техники, помни, студент, ты на территории засекреченной государственной структуры с требованиями по защите данных, относящихся к категории К1, то есть наиболее защищаемых. А ты думал тебе тут что, хухры-мухры какие-нибудь? <br />Сева ничего такого на самом деле про хухры-мухры вовсе и не думал, зато подумал совсем другое - что дядечка в пресловутом семнадцатом кабинете на третьем этаже Центра оказался самой что ни на есть старой закалки, а оттого, как бы это помягче казать, немного параноится, и ему бы в самый раз было служить в госбезе где-то с полвека с хвостиком тому назад, и не исключено, что оно когда-то так и обстояло в действительности. Подумать-то Сева подумал, но, на всякий, случай, решил благоразумно промолчать на только что услышанную им от хозяина кабинета словесную тираду, которая и к сему моменту ещё на закончилась:<br />- Да и вообще, если честно, понятия не имею, что такого они там делают. У каждого свой уровень знаний. Так что, если бы и захотел, то всё равно тебе тут ничего выболтать не смог бы.<br />- А это не опасно? - закономерно поинтересовался Лисичкин.<br />- Да нет, ну что Вы, какая тут может быть опасность. Я, как уже сказал, знать подробностей не уполномочен, но скажу лишь, что находиться ты будешь в кабинете, в тепле, светел и уюте. Не бойся, не больно. У нас институт чисто психологических исследований, мы не садисты, вскрывать тебя тут никто не будет. Разве что если сам после наших опытов вскроешься по собственной воле...да шучу, шучу. - с этими словами сотрудник исследовательского центра, как бы поперхнувшись, несколько напряжённо и недобро захихикал, а, может быть, и заикал от сухомятки - Севастьяну никак не удавалось однозначно интерпретировать издаваемые сотрудником зоологические звуки, напоминающие сосредоточенное пыхтение ёжика, вовсю тужащегося от запора . <br />- Хм. - осторожно хмыкнул Лисичкин. - Ладно, посмотрим, посмотрим.<br />- Так, возьмите бумаги, подпишите здесь, вот здесь и ещё вот тут.<br />- Сейчас почитаем договор. Ага. Ага-ага. Понятно. Готово. Подписал. Возьмите бумаги обратно.<br />- Ну один-то экземпляр себе оставьте. Вот, приберите сразу, чтоб не потерять, а то будут ещё к нам потом претензии какие-нибудь.<br />- Надеюсь, что не будут. <br />- Когда начинаем? Готов, так сказать, к труду и обороне?<br />- Да хоть сейчас. Готов.<br />- Уууууух. Да вижу, вижу. Вот вы, молодёжь, всегда так - кровь кипит, глаза горят, а ума-то нет нисколько. Давай-давай. Проходи. Так. Тебе...тебе на четырнадцатый, а, нет, на шестнадцатый, да на шестнадцатый этаж, лучше лифтом нашим воспользуйся. Там не заблудишься. Кабинет номер сто пятьдесят шесть. Вот тебе пропуск и все необходимые бумаги. Покажешь их сотруднику - а там уж он всё сделает, как нужно. Давай, успехов тебе. - с этими словами хозяин кабинета, так и не представившись по имени-отчеству, буквально вытолкал Севу за дверь мягким, но настойчивым движением рук. <br />В указанном сто пятьдесят шестом кабинете было и взаправду довольно уютно и тепло, хотя белые стены с потолком вызывали несколько неприятные ассоциации с зубоврачебным кабинетом, равно как и не совсем понятное оборудование, стоявшее повсюду и высокое медицинского вида кресло, смотревшееся бы идеальной парой бормашине, если бы таковая здесь решила бы поприсутствовать. Приглядевшись к обстановке, Лисичкин с облегчением понял, что ничего подобного стоматологическим принадлежностям в кабинете на самом деле не было, зато были какие-то устройства, напоминавшие не то полиграф, не то энцефалограф, не то машинку для погружения в состояния анабиоза во время межзвёздных путешествий из какого-нибудь забугорного фантастического боевичка про космос, для создания которого дизайнеры, аниматоры и видеокарты графических станций приложили гораздо больше усилий, чем, собственно, актёры. <br />Эти мысли как-то отвлекли Севу от мрачноватых предчувствий, основанных скорее на ещё детских впечатлениях от посещения поликлиники, нежели имевших какие-то реальные обоснования, и он окончательно успокоился и расслабился, испуг сменился почти эйфорическим интересом. Завидев метания севиной души, выраженно и последовательно отштамповывающиеся через сокращения его лицевых мимических мышц, сотрудник сто пятьдесят шестого кабинета Центра рассмеялся и обнадеживающе-дружелюбным тоном произнёс:<br />- Не переживай, зубы тут тебе драть точно никто не будет. Здесь у нас многие по первости пугаются, а затем...затем их отсюда за уши не оттащишь. Ладно, садись. В общем, объясняю твою первоочередную задачу. Ты должен протестировать так называемую “практику равновесного плетения”. У нас здесь организация секретная настолько, что всё увиденное тобой здесь, я ещё раз напоминаю, отныне относится к гостайне, в соответствии с подписанным тобою договором и соглашением о неразглашении информации. Но довольно демагогии. - сотрудник пошарил в подписанных Севастьяном бумагах, уверенно хмыкнул и едва заметно покачал головой, найдя потребовавшийся лист и продолжил свою речь. - Прекрасно. Просто прекрасно. Значит, я могу тебе теперь дать дальнейшие инструкции и пояснения по выполняемым тобою действиям. <br />У нас здесь открыт способ идеального хранения тайной информацией, её утечка при таком способе их хранения представляется практически невозможной - их не вынесут за пределы научно-исследовательского центра не только не-сотрудники, но даже и потенциальные злоумышленники среди сотрудников по одной-единственной элементарной причине - ни одного из этих документов нет ни в Центре, ни в одной из его информационных компьютерных сетей, систем, либо баз данных. Вообще нигде, понимаешь? И в то же время они, в определённом смысле, хранятся у нас, но только, повторюсь - в определённом смысле, ты можешь обыскать Центр от самых глубин подвала до вершин чердака, но всё же так ничего и не найти - ни бумаг и ни цифровых данных, потому что все наши сведения, равно как и вся проводимая сотрудниками работа происходит в так называемой Сфере Проекций. Полагаю, ты уже мог слышать это название, но вряд ли понимаешь его истинный смысл и безграничные возможности. Каждый из наших сотрудников из своего личного кабинета погружается на нужный слой Сферы, и уже именно на этом слое и производит всю ту работу, что за ним и закреплена по договору найма. Как ты понимаешь, со стороны увидеть, что сотрудник делает, что именно он читает и что исследует, создаёт, просто невозможно, но зато в состоянии Сферы Проекций каждый из нас взаимодействует, дополняя действиями и из результатами действия друг друга, помогая двигать прогресс в Российской Федерации и развивать его в дальнейшем. <br />А, так ты же не знаешь, чем является Сфера Проекций и как она устроена? Объясняю. Это состояние. Возможно, ты уже испытывал нечто подобное, когда пребывал между сном и явью на пробуждении и засыпании или неожиданно осознавал себя во сне. У тебя перед глазами могли проскальзывать реалистичные картинки, ты мог что-то почувствовать, услышать, узнать так, как если бы с тобой это происходило на самом деле - разница ощущений с реальностью хоть и имеется, но она настолько невелика, что её можно просто не принимать во внимание, да и работающие и взаимодействующие посредством цифровой аппаратной синхронизации между собой на слоях Проекций сотрудники НИЦРАККИ и ПИГЗКИПЧО отмечают б`ольшую интенсивность ощущений при нахождении на работе в Сфере, чем во время отдыха вечером в повседневной реальности. <br />Похожее случается иногда и без вспомогательных электронных устройств, когда ты уже почти проснулся, но ещё не пошевелился и не открыл глаза, либо наоборот, когда ты ложишься спать и начинается чувство проваливания, перемещения в пространстве - и вот ты видишь любые возможные картинки и слышишь разнообразные голоса, проносящиеся вокруг тебя в трёхмерном пространстве и переходящие за несколько мгновений в самые обычные сны. Именно в эти краткие моменты людям в буквальном смысле слова приоткрывается в буквальном смысле слова вход в почти безграничный мир почти безграничных возможностей., где можно встречаться, общаться на расстоянии, вместе работать, сохранять там результаты своей деятельности, результаты исследований и документы так, что никто не может их оттуда достать. <br />К сожалению, без наших инфосинхронизаторов всякий из нас одинок в безграничных мирах, открывающихся ему таким способом, а случайная целенаправленная синхронизация двух людей если и случается, то довольно-таки редко, практически зависит от воли случая и ещё тысяч многих других факторов, а потому расценивается чуть ли не как чудо проявления телепатии. Равно как и сохранение результатов труда возможно только посредством приборов, но, в отличие от компьютерных сетей, информация не хранится в самих приборах - они лишь запоминают те частоты электроактивности коры головного мозга, что позволяют учёным возвращаться к собственным наработкам и разработкам - и не более того. <br />Своего рода, синхронизаторы - это одновременно врата восприятия и ключ к ним, и оттого, каким ключом будут открыты эти врата, будет зависеть и то, что за ними в результате окажется. Да и само это состояние странствия по слоям Проекций крайне нестабильно и не может поддерживаться человеком без нашего оборудования в течение срока достаточного для разработки и проведения экспериментов, научных изысканий и многообразных исследований и открытий. Проблема заключается ещё также и в том, что человеку трудно удержать это чувство, которое проскальзывает перед ним при засыпании или при пробуждении - оно длится лишь мгновение, и человеку поэтому редко удаётся понять, когда именно цеплять чувство Сферы за хвост. <br />Спросишь, где же тогда действительно заключена информация? Последние открытия нашего научно-исследовательского центра подталкивают нас к выводам, что она в потоках наложения волн самого существования - и за пределами доступности нашего бодрствующего сознания, постоянно перед глазами, но они не видят, прямо здесь и сейчас, но просыпаясь, мы навеки забываем, как дотянуться до этой информации, точно некая  часть нашего разума засыпает в бодрствовании, просыпаясь лишь во сне, причём всякий раз немного по-разному. <br />Человек способен натренировать в себе “чувство ключа”, позволяющее ему каждый раз открывать врата именно на те слои Сферы Проекций, которые ему в данный момент необходимы и, таким образом, общаться с теми, кто прошёл через те же самые врата, открыв их тем же ключом, но без цифрового оборудования на подобные тренировки может уйти полжизни, без точного же и мастерского управления “чувством ключа” мы оказываемся способны встречать на слоях только свои собственные проекции, маскирующиеся под других людей, порою, со всей присущей им театральной изысканностью, и реальной пользы от подобных встреч на деле не столь уж и много, если ты, конечно, ни какой-нибудь там извращенец, поскольку можешь делать со своими проекциями ума всё, что только заблагорассудится. Ну или если ты не любитель побеседовать с голосами в своей голове и послушать их советов, даже если эти голоса обретают кажущуюся фотореалистичную материальность, благовидный облик и высоко драматизированное поведение, исполненное видимых чувств, духовности и экспрессии. Вот для того, прежде всего, и нужны наши наработки в области синхронизации с состоянием Сферы Проекций - для того, чтобы действительно общаться там друг с другом, а не просто мерещиться, беседуя, в действительности, лишь сам с собой...<br /><br /><a class="link" href="http://u.to/6j_4DA" title="http://www.proza.ru/2015/10/15/792" rel="nofollow" target="_blank">http://www.proza.ru/2015/10/15/792</a></b><br /><br /></div> Белоусов Роман Психокуб https://artver.clan.su/forum/24-423-1 https://artver.clan.su/forum/24-422-1 Sat, 03 Oct 2015 17:45:42 GMT Форум: <a href="https://artver.clan.su/forum/24">Белоусов Роман</a><br />Автор темы: Психокуб<br />Автор последнего сообщения: Психокуб<br />Количество ответов: 1 <div align="justify"><b>В “Звёздном пирате”, как всегда, было очень многолюдно, а новый народ всё прибывал и прибывал. Я пришел сюда с единственной целью: сконцентрироваться на мыслях и эмоциях людей, оставляющих здесь весьма зазря беспримерно огромное количество энергии, выплескиваемой наружу во всех многообразных и перекатывающийся образах, формах и разновидностях. На танцполе ярко светились стены, расписанные флуоресцентными акриловыми красками под этнический мотив стилизованного изображения животных. Воздух здесь прямо-таки кипел от невероятного, просто несусветного количества чувств, надежд, ожиданий и эмоций, которые сложно охарактеризовать как даже не только не имеющих отношения к аристократическим, но даже и к элементарно отдалённо напоминающим гармоничные и светлые.</b>  <br /> <b>Грохотала музыка, и в такт её гулким раскатам, закладывающим уши, то замедляясь, то ускоряясь двигалась и подпрыгивала поблёскивающая толпа развлекающихся остолопов. Пластиковая одежда у большинства прожигателей жизни, завсегдатайствующих в “Звёздном пирате” ярко отсвечивала блестками волн складок синтетики в лучах ультрафиолета так, что казалось, будто смотришь далеко сверху вниз, с высоты птичьего полета на многообразие самоцветных кряжей и булыжников жидких или желеобразных гор, которым никто и никогда не придумывал наименования, ведь в корне любых названий и имён лежит стабильность наблюдения, а здесь - на потных майках, прилипших к выпирающим то здесь, то там девичьим грудям и проколотым пупкам - о какой стабильности вообще можно было бы вообще говорить, кроме стабильной цикличности подобного времяпрепровождения у любителей и любительниц безвкусия, понтового гламура, пьяных коктейлей и лёгкого поведения?</b>  <br /> <b>Внезапно я увидел, будто музыка зацепляет целый танцпол людей, дергая их за незримые глазу нити, и, по сути, оно именно так и обстояло. С каждой вспышкой света я оказывался способен заметить покадрово меняющие формы и направления тела, точно никто выпучил в пространство быстро снимаемые и отображаемые фотографии, застывшие восклицательным безмолвием застывшего концентрата чувств в проблесках жёстко мигающего стробоскопа, оставляющего на сетчатке моментальные ожоги в красках аналоговых фотонегативов. Каждый из танцующих оказывался заключенным в некую многогранную решетку, похожую на полную безудержных детей и клубных повес раму сот, сотнями людей измеряющих собственную вместимость строго очерченных ячеистых структур, точно я разглядывал сильно увеличенную кристаллическую решетку металла, между связями которой и пытались втиснуться, подобно кишащим дёрганым электронам, все эти люди, подсознательно, видимо, опасаясь, что останутся без пары, заняв позу расслабленности и тишины, а оттого всё лишь нагнетая и нагнетая собственную вёрткую, как у обезьянки, непоседливость и повсеместность.</b>  <br /> <b>Тепло и уютно лишь для некоторых - я, похоже, не из их числа: здесь слишком много драйва, слишком много аффекта и экстаза, просто шквал патетики. Ломкие, лопающийся и ухающие звуки заставляли выписывать в пространстве довольно четкие контуры полупрозрачных трейсов или фленджеров, как их стало модно называть в последнее время с лёгкой подачи всё тех же тусовщиков. Эти движущиеся до самого потолка полупрозрачно-полупризрачные бесконечно повторяющиеся контуры рук, ног и тел точно пропитывали воздух всплесками энергий, как каждый из танцующих, дёргающихся, как выползающая на свободу личинка-гусеница, пованивал нагретым пластиком одежд, потным жаром высокого кровяного давления и феромонами надежд.</b>  <br /> <b>Одновременно с целостной картиной всей этой отвратительной толкучки ставилось действительно заметно, что энергия танцующих дрожит и вибрирует, собираясь в итоге в единый пучок, тянущийся за пределы стен и домов снаружи, хотя присутствие этого отталкивающего наэлектризованного потока магнетизма покрякивающих уток и токующих глухарей не могло быть столь уж явным здесь для всех и каждого. Я искренне удивился, когда понял, что, возможно, подобным образом способны воспринимать мир немногие другие люди в этом зале. Прочие же, похоже, ничего и не чувствовали, отключив в себе всякий инстинкт самосохранения, да и насквозь пропускали бы окутывающий их голос внутреннего интенсивного сияния, оказавшись таковым интуитивно. Насколько же ярко и красочно можно было бы пытаться донести до гороховых стен огорода весь этот калейдоскопически психопатологический маскарад. И - с ровно тем же результатом, как и до представителей танцпольных меньшинств народа.</b>  <br /> <b>На каждую вспышку стробоскопа окружающая обстановка возводила головокружительные смысловые системы стен, парящие прозрачными пластинками в воздухе, точно плексигласовые лепестки светофильтров, которые, проявляясь снимками старых фотоаппаратов, практически тут же отправлялись восвояси, медленно выходя за пределы нашей обыденности, словно переманивания формы визуального мира сквозь ушко целей и причин пульсации измененных состояний сознания и самосознания всех этих аляповато нафуфыренных клубных барышень и их низкопробно пустых быдлокавалеров, разящих многодневным перегаром. Зачастую девушки здесь выглядели столь откровенно, что казалось, будто, устав работать на обочине дороги по ночам, они все разом потянулись в этот модный клуб в поисках более простой, уютный и денежно обеспеченной жизни. Вокруг них стайками вращались, крутясь как детсадовские волчки, всё те же выпендрёжно-понтовые парни-балбесы, пребывая в извечном состоянии изрядной нетрезвости, слетаясь на девушек кучками, совсем как сельские бронзово-зелёные мухи лета на известного рода удобренческую субстанцию.</b>  <br /> <b>Над головами колбасящихся на танцполе тел разбухали многообразные красноватые и оранжевые ауры, были здесь ауры и других цветов - преимущественно не самых приятных и плодотворных для претворения в жизнь тонов и оттенков. Казалось, что большинство людей ходят сюда похорохориться перед представителями противоположного пола в надежде, что в эту же ночью им что-нибудь да перепадёт. Ну или просто побухать или поторчать на разных таблосах и марках, прыгая и дрыгая руками и ногами, мотая в разные стороны головой. Распухали розовые, алые, охристо-жёлтые и апельсиново-оранжевые пятна энергий, точно туманчики испарений токсичных инопланетных болот или улетевшие в благородную атмосферную высь неочищенные отходы химического производства. Пространство было до самых глубин пропитано эманациями пафоса, непонимания, граничащего с тотальным невывозом ложного престижа, поэтому, зайдя на площадку, я всякий раз очень желал поскорее сделать отсюда ноги, дабы не пропитаться этими тяжёлыми флюидами зависти, разделённости, разврата, принимающих крайние формы приземленно агрессивной инфантильности окружающих меня “танцоров”, скачущих, как набутиратившиеся обезьянки.</b>  <br /> <b>По полу, незримые для глаз абсолютного большинства присутствующих, ползали полупрозрачные контуры пауков, полуметровых цветастых слизняков, медуз и каких-то змеящихся зверьков, по крайней мере, именно похожим образом они заставляли восприниматься сознанием через наделение их теоретических качеств сходства с действительно обитающими в нашем мире животными. Если бы можно было вмиг разрушить беспрестанно сочиняемый и сочиняющийся каждым из людей мир, заставив его потерять в характеристиках нашей перцепции постоянную описательную часть, оформленную через формализацию невнятной условности разграничений в алгоритм строго и непоколебимо кажущихся границ, тем был бы менее постоянным, сколь и менее убедительным “объективный” мир, который абсолютное большинство принимает за реальность, тогда как это оказывается лишь его способ казаться реальным лишь самому себе.</b>  <br /> <b>Другим же он кажется реальным их собственным способом, призванным убедить в собственной реальности, прежде всего, их самих, а каждый из нас в итоге видится заключённым собственного обманчивого и неустойчиво текучего поля восприятия, проводящего бесконечные и бессмысленные проверки устойчивости нами же самими выдуманных структур, тогда как без всего наносного не осталось бы ничего, кроме взаимодействия чистых форм энергии в их перетекании из одних в другие - но даже и такой подход оказывается не совсем правильным, если учитывать, что прошлые формы, из которых случилось перетекание, никуда не исчезают, как не появляются и те формы, куда эти энергии направляются. Просто всё становится тем потенциалом, существующим и не существующим одновременно, для которого быть - означает самоактуализироваться через фокусировку на нём стороннего восприятия, тогда как с точки зрения восприятия, имеющего иную точку фокуса, не существует ничего из того, на чём это восприятие не сосредоточено, что, уже в свою очередь, делает каждый из потоков энергий существующим и не существующим одновременно, поскольку в каждом квантовом состоянии Вселенной всегда существуют фокусы восприятия на каждом из потоков, не концентрирующиеся на всех других потоках.</b>  <br /> <b>Фокусировка здесь - тоже понятие не вполне верное, поскольку это скорее синхронизация, нахождение подходящей волны, создающее эффект ясности, чем ясное нахождение органами чувств в виде каких-то конкретных образов. Да и безраздельность всего существования приравнивает бытие отдельного его элемента к восприятию этого элемента, а так как источник и приёмник восприятия находятся в информационном поле друг друга, а в конечном абстрагировании представления - в информационном поле всего, то существование можно приравнять к свойству потенциально самоотражаться, быть - означает воспринимать собственное бытие, а поскольку многомерная безграничность всего исполнена условных “объектов”, неспособных, казалось бы, к восприятию самих себя, то их существование поддерживается энергией осознания самой Вселенной, из которой эти “объекты” и состоят, тогда как принимаемая ими форма определяется сознаниями тех существ, что обладают способностями к отражению ложно разграниченных свойств в собственном сознании.</b>  <br /> <b>Вот гора Эверест. Он есть в силу естественных свойств миропорядка, делающих Эверест существующим, но каков он за пределами возможности воспринимать его как гору в разуме человека? На этот вопрос может ответить только разум не человека, но и то - только сам для себя. С другой стороны, какой смысл в подобных ответах, если отражения разума внутри разума не порождают вопросов. Мы же не спрашиваем сами у себя, каков этот Эверест, мы его просто воспринимаем. Но мы никогда и никому не объясним смысл нашего восприятия, поскольку любые слова замкнуты лишь сами на себя и означают полагающиеся ими обозначать смыслы только в рамках того разума, что оказался способен к порождению этих смыслов и их словесных ярлыков. Нам никогда не понять, какое может быть всё, кроме такого, какое оно может быть для нас самих.</b> <br />  <b>И потому все эти типы медуз, пауков, слизняков и прочих астральных напастей представимы в конечной точке их обесчеловечивания для нас лишь как вибрации, занимающиеся принятием и поглощением выплескиваемых в нестерпимых танцевальных порывах низкочастотных вибраций конвульсивно, если не сказать - агонистично, дрыгающихся клубных укурков. После плясавшей практически нагишом вокруг круг стульев и шеста стриптизерши, оставивший в конце концов на себе лишь узкие чёрные стринги, а также после шумных и пошлых конкурсов с участием девушек и главного топлива местной молодёжи - невообразимого количества водки, снова оказалось можно наблюдать, как опухают их цветные эфирные тела, словно сущие уши от глухих ударов музыкальных басов ухающего диптранса и драм-энд-бэйса, скачут ускоренно-разогнанные на соли упорыши - “почти что опарыши”, - подумал я и слегка усмехнулся, а дребезжащую музыку сопровождает не менее вибрирующе-бесявый такой девичий голос, и вся эта пятнистая вакханалия тошнотворно-глумливо, как ложками по кастрюлям, умпцкает электронным хардбэйсом “Бетонщиков”: “...дыц-тыц-дыц-тыц-дыц-умпс-умпс-умпс-умпс-голова-туда-сюда-скорость-феррум-колбаса-умпс-умпс-умпс-упмс-дыц-дыц-тыдыц-дытыц-туда-сюда-дыц-д ыц-тыц-туда-сюда-туда-сюда-феррум-феррум-колбаса-дыц-дыц-дыц-дыц-умпс-умпс-умпс...” - и так далее, почти до бесконечности и практически без каких бы то ни было вариаций. Я понимаю, конечно, что весь тот адский стёб был вложен в подобные треки не просто так: заметна удивительного рода гениальность музыкантов, сделавших себе имя исключительно попаданием в поток - в нужное время, в нужном месте и в нужной форме, зато практически без музыки, без сопротивления, сливаясь с лёгким путём потока современности - не это ли идеальное следование своему дао? - а вот понимают ли его мельтешащие у меня перед глазами колбасули самого нежного студенческого возраста, чьи головы как раз и мотаются в данный момент туда-сюда, как мясной метроном? Может, да. А может, и нет. Кто уж как, право - судить о подобных вещах всё равно, что измышлять о самих суждениях и измышлениях, не ведая сути этих явлений, но всё лишь расхаживая вокруг да около. Бессмысленно, как и вообще всё остальное в человеческой проекции существования.</b> <br /> <b>Ребята-девчата в клубе, похожие на восковые фигурки, резко и рублено перемещаются, перемешиваясь на тесном пространстве танцпола, как тянучки расплавленного пластилина или раскатанной полимерной глины, разносясь своими трейсами повсюду, как поле электрона вокруг атома, позволяя, совершив лишь небольшое усилие, продвигаться наблюдателю в узкие сходящиеся пространства за иллюзии, распадающиеся рассыпчатыми хрустящими льдинками всполохов. Несколько удивительно было наблюдать рассматривать среди танцующих всевозможных косплееров, облачённых в одеяния столь всевозможные, что сразу же становилось ясным: в подобном диком сочетании их не увидеть нигде, кроме этого громового чистилища и подобных ему современных и модных молодёжных  шабашей: одеяния, начиная от медсестёр-ангелочков и заканчивая чуть ли не военной формой времен нацистской Германии, вперемешку со всеми этими павлиньими перьями, светящимися в ультрафиолете акриловыми и нейлоновыми тельняшками вкупе с полупрозрачными мини-юбками и просвечивающими под ними трусиками.</b>  <br /> <b>Я также слегка повеселился вместе с прыгающим народом под лязгающую кислотно-фениковую музыку, столь излюбленную клубными зомби, как вдруг всей поверхностью кожи почувствовал на себе настороженный, серьезный и пристальный взгляд в спину, от которого не могло не становиться не по себе. Обернувшись, я заметил неподалёку относительно молодого человека, стоящего за барной стойкой и настойчиво просверливая меня взглядом насквозь. Одет он был в длинный плащ тёмного цвета, носил на носу квадратные очки и периодически гладил сам себя по блестящей от ультрафиолетовых лучей залысине. Он мечтательно стоял и отвлечённо улыбался тонко-бледными невнимательными губами так, словно задумал величайшее мошенничество века, о котором никогда и никто бы не смог ничего узнать, приняв за чистую монету гениально сфабрикованную ложь.</b>  <br /> <b>В момент, когда был пущен дым, настолько густой, что невозможно было даже увидеть собственные руки, всё окружающее меня пространство превратилось в мерцающие и тут же единомоментно забывающие самих себя вспышки диодных бликов разных оттенков. В этот самый момент незнакомец с пристальными глазами и невовлечённым во всё происходящее лицом подбежал ко мне и попытался что-то прокричать, но безрезультатно: музыка железными басами перекрывала все его слова. Наконец, мне всё же удалось разобраться, что же этот человек нервно и поспешно желал донести до меня. Он спросил: “Ты ведь тоже видишь вот это всё? Эти потоки, эти нити?” Я в ответ утвердительно кивнул головой: мой собеседник тоже излучал серии почти неразличимых тонких, толстых, прерывистых, целостных, длинных и коротких, точно азбука Морзе, нитей, заканчивающихся вспышками, как ананасы - зелёно-треугольной ботвой, которую можно высаживать в горшочек и растить свежие ананасы, жуя их периодически с поджаристыми рябчиками и более не опасаясь бессмысленного и беспощадного русского бунта. Хотя кто знает, может, и следовало бы на самом деле?</b> <br /> <b>Переплетаясь, нити превращались в ярко мерцающую массу стеклянисто-пластиковых огней гирлянд, уплывающих совершенно в неопределённом направлении, опутывая всех и каждого, точно бы стараясь замести за собой следы тем, что наследить повсеместно и сделать невозможным определение истока и устья плутающих, как зимний кролик в лесу, отметин эманационных пятен чужих интенсивных эмоций. Незнакомец наконец-то представился: “Я - Аристарх, рад познакомиться”. Я протянул ему руку, пожал её и так же представился: “Лаврентий, взаимно”. Тогда Аристарх попросил меня  следовать за ним. Я, слегка недопонимая, что же тут происходит на самом деле, неожиданно для самого себя, как под гипнозом, не смог сопротивляться изъявлениям его воли и действительно послушно, как новорожденный барашек, пошёл за своим новым знакомым.</b> <br /> <b>Мы спустились в полуподвальное помещение. Аристарх открыл скрипучую старинную, почти что старушечью дверь не менее, как тридцатисантиметровой толщины, внушительно габаритным ключом, который, казалось, был сделан из чуточку подзаржавевшего чугуна. Подвал оказался на удивление уютным, но точно бы содержащимся без всяческих веских изменений из века в век на протяжении, наверное, уже не менее, если не более половины тысячелетия. Антикварная мебель деловито блестела драгоценными камнями, как жирные пальцы банкира, привыкшего в равной степени к утомительному процессу накопления капитала и к отдыху на широкую ногу. Расписные просторные дубовые кресла, достойные лучших дворцов мира былых веков, были обтянуты натуральной кожей бело-персикового и бежевого тонов, а на стенах, помимо складчатых сливочно-сиреневых тканных обоев из натурального шёлка, висели вышитые с глубочайшим пиететом и ювелирной искусностью изысканные тонкие гобелены с изображением европейских городов позднего Средневековья и Нового времени. Судя по веявшему от этих элементов аристократического декора очищенному дыханию времени, в обоях использовались натуральные природные красители, добытые из деревьев и моллюсков где-нибудь в Индии или в африканских странах, а изображения на гобеленах в момент вышивки были вполне себе актуальны и отражали присущую им суровую современность былых дел и событий, давным-давно занявшим почётное место на пыльных страницах далёких томов вузовских учебников по мировой истории.</b>  <br /> <b>Примерно с минуту мы все, не сговариваясь, просто молчали, видимо для того, чтобы я сумел сориентироваться в этой сонно-благородной, почти что музейной атмосфере дворянского особняка времен екатерининского просвещённого абсолютизма и дворцовых переворотов, а затем Аристарх неспешно и полумечтательно произнес со странноватым акцентом, протяжно и по-дикторски правильно выговаривая в словах каждый звуковой полутон на питерский лад, который в гуле танцпола не был мною замечен:</b>  <br /> <b>- Нечасто здесь можно встретить человека подходящей конфигурации.</b> <br /> <b>- Подходящей конфигурации чего? - удивился я.</b>  <br /> <b>- Энергии , конечно же, чего же ещё. Ты способен видеть в отдыхающих дамах и господах, пришедших в наше заведение, цветные потоки и струны, а поэтому твоя энергия на ощупь, вкус и цвет в некотором роде и смысле отличается от энергии большинства здесь танцующих. А вот потоки колеблющихся волн энергий были в подобных условиях всегда - как сейчас, так и два с половиною века назад, только вот... бал несколько изменился, да и народ несколько измельчал. Но всё это формы, лишь фирмы - и ничего более за ними - суть всегда остаётся одной и той же: хоть сейчас, хоть тогда. Ты же просто не вписываешься, поскольку не можешь быть подобным этим людям донором сил и крепко держать своё кредо побольше наследить, искренне веря, что оставляешь собственные отпечатки чувств и желаний во имя долгой и счастливой жизни у самого себя. А на самом деле - у нас. Помнишь, как в той песне поётся у Летова: “Долгая счастливая жизнь, такая долгая счастливая жизнь каждому из нас, каждому из нас...” Игорь Фёдорович хоть и не принадлежал к нашему клану, но был близок к некоторым особам из наших, а оттого оказался одним из очень немногих редких чужаков, что были посвящены в нашу тайну за всю историю существования клана. И как в его песне, сочинённой в честь собственной ремиссии, эта жизнь для нас порою слишком затягивается, оборачиваясь кошмаром, в котором не остаётся не только потрясений, вдохновений и праздников, но и вовсе любых желаний и эмоций, кроме непрекращающейся тошноты от этой вездесущей мышиной возни бессмысленных народов.</b> <br /> <b>Назвать ещё? Да пожалуйста. Немного таковых, в основном -  учёные да мыслители и общественные деятели былых лет с мировой известностью: Да Винчи, Ломоносов, Шэньсюй, Рерих, Таурихин, Лао Цзы, Коперник, Андреев, Конфуций, Тесла, Колпиневский, Менделеев, Зороастр, Еликман, Гурджиев, Мерфи, Залесских, Карамзин, Гумилёв, Дювилль, Кейси да Вавилов с Вернадским ещё разве что были - всего-то за долгую историю человечества, согласись, что это действительно капля в море. Вот тебе и полный список за несколько секунд. Ещё, как это ни странно прозвучит для тебя, Владимир Маяковский, хотя вот он-то как раз из наших был и остаётся, я его самолично посвящал, помнится, а затем ему пришлось разыграть весь этот театр с пистолетом и скоропостижно покинуть человечество, запомнившее его бунтарствующим стихоплётом,  навсегда. Зато до сих пор жив, хоть и далеко отсюда поселился по чужим именем, хитрый рифмач, актуальные и свежие, как лимонный сок, слоганы для рекламы выдумывает - уж шибко у него хорошо подобные вещи получаются. Ну да не будем слишком уж долго задерживаться на таких вещах - с них тебе всё одно пользы, как тому не шибко везучему медведю от еловой шишки из детского стишка.”</b> <br /> <b>Я подумал, что мне следовало бы как-то восполнить свои пробелы в образовании, поскольку из вышеперечисленного списка в упор никак не получалось вспомнить Еликмана с Таурихиным среди знаменитостей с мировым именем, однако Аристарх не предоставил мне достаточно времени на переживания и саморефлексию, продолжая тем временем рассказывать: “Ты видел, как быстро переплетаются их мысли в один-единственный пучок? Ведь ты видел, не так ли, это действительно правда? Так вот, ты воспринял Всемерную Лиану, один из глобальных органов бытия, регулирующих мировое равновесия и обустроенных нашим древним кланом во имя гармоничности сосуществования всех единых и взаимосвязанных вещей и существ. Лиана отбирает у отягощенного излишествами человеческого ума излишки энергии там, где человек был бы, порою, рад добровольно отдать эти излишки, и возмещает тем, что позволяет, выпустив пар души, избежать саморазрушения и продлить пребывание на этой планете. Ведь и паровой котёл способен повышать производительность лишь до определённого порога, перешагнув за который этот котёл просто взорвётся и уже не будет способен вообще ни на что. Потому наша Всемерная Лиана находится среди людей в вечной жажде поиска энергии, приползая в места наибольшего разгула порождаемых людьми вихрей, как следует из её названия, протиснувшись между всеми измерениями.</b>  <br /> <b>А мы? А мы, ха-ха-ха, здесь - орхидеи, корнями вросшиеся в Лиану и паразитически питающиеся век из века её омолаживающими токами. Причём, это не такая уж и аллегория. Мы действительно связаны симбиотическими узами с цветами, похожими на орхидеи, но только проросшими из других измерений, оттуда же, откуда растёт лиана. Придя оттуда, цветы вынули наши души и сами вросли на освободившееся место, причём у каждого лишь свой цветок. Если ты, Лаврентий, подобный нам, останешься, то также обзаведёшься собственной орхидеей. Моя, например, проецируется в физически видимую реальность как цветок зигопеталума интермедиума. Но у тебя будет своя. Какая именно - пока что никто не способен ответить тебе на этот вопрос, всё выясняется предельно просто - только опытным путём, и никак иначе. Если же ты откажешься - забудешь нашу беседу, как  дурацкий сон, привидевшийся после плотного и сытного ужина.</b> <br /> <b>Наш клан, названный некогда его создателем “Ноктюрн” существует уже не одну сотню лет, и для нас это нитевидное равновесия, регулируемое растением из другого измерения, стоит превыше всего. Когда-то давно, ещё в диковатое Средневековье, в те беспамятные времена смутного народного самосознания, опиравшегося на гильдии мастеровых в непрекращающейся войне всех против всех, мы безумнее всего боялась идти на открытое столкновение, опасались раскрытия нашей деятельности и последующего обвинения в ведовстве и использовании магии, хотя как раз народной-то суеверной магией и исполненной бессмысленных ритуалов мантикой мы никогда в жизни не пользовались.</b>  <br /> <b>Именно поэтому мы, едва возникнув в качестве стандартной городской гильдейской структуры, маскирующейся под союз цехов краснодеревщиков, сами придумали для необразованных и плутавших в потёмках ума людей мифы и представления о мистических и практически непобедимых вампирах и вурдалаках, обладающих непомерной силой внушения, дабы разжечь в людях ещё больший ужас и оттолкнуть наших потенциальных недоброжелателей от решительных действий против нас. К тому же ужас - это, как известно, очень и очень сильная эмоция, которая, излучаясь вовне, способна давать нам посредством Лианы значительный прилив сил.</b> <br />  <b>Некоторые дикие и особенно эпатажные представители клана “Ноктюрн” действительно пытались соответствовать своему образу, немало веселясь и, как сейчас говорят, прикалываясь, нападая по ночам на людей и кусая их для пущей убедительности, чем поспособствовали значительному утверждению данного мифа среди обывателей практически всех европейских стран, но мало кто из этих обывателей догадывался, что действительная искомая и избранная нами цель всегда была совсем иной. Достаточно было покусать хотя бы одного крестьянина, и вот уже через пару дней вся без исключения деревня его паникует, наполняя паникой своей толстое зелёное тело, канат нашей Лианы, дарующий нам силы к истинно длительному существованию и к относительно безупречной неуязвимости.</b>  <br /> <b>Мы не можем допустить, чтобы источник нашей жизненной энергии завял навсегда, ведь тогда не будет существовать никакой силы, позволяющей нам по-прежнему удерживаться в сознании и добром здравии - истинные прижизненные ресурсы каждого вампира в нашем клане давным-давно уже выработаны, и, если бы не Всемерная Лиана, то жизнь нас покинула бы ещё много столетий тому назад. И мы день за днём волей-неволей вынуждены делать всё, что позволяет нам пополнять давно уже закончившиеся силы. Поколения приходят и уходят, одни мифы, порождавшие в поколениях страхи и способы нашего самоутверждения, сменяются в других поколениях новыми или хорошо переосмысленными и актуализированными страхами, занимающими свой мрачный угол в жизни каждого человека даже в том случае, если он и сам не всегда понимает природы своих страхов и истинных причин поступков. Поле коллективного бессознательного неустанно делает своё дело, вовлекая в иллюзорные искажения и вредные эмоции всё большее и большее количество человек, разрастаясь и совершенствуясь с накапливаемым опытом уходящих в прошлое поколений и определяя развитие последующих.</b>  <br /> <b>По факту, чем дальше развивается цивилизация людей, тем более она несвободна и зависима от этого общего поля, в котором все равны - русский олигарх и нигерийский бомж, афганский полевой командир и северокорейский патриот, украинский скинхед и голландский гей, чукотский оленевод и британский денди-нарцисс, исландский рыбак и американский фермер. Все равны и каждый делает свой хоть и мизерный, но посильный вклад, водопадом впадающий в общемировой океан коллективного разума человечества, смешиваясь в единое то, что лишено любых имён, но зато наделено импульсными волнами осознания, оказывающими влияние на всех и каждого. Да, и на тебя. И на меня. Теперь-то ты понимаешь, почему вокруг творится такой дурдом? Но всё, что чувствуют эти люди в душевных порывах раскалённых страстей, становится нашей пищей.</b>      <br /> <b>Чем больше человек переживает, чем больше человек боится, волнуется, нервничает, пытается показать и доказать всем новую достигнутую им степень собственной крутизны и власти, обижается и расстраивается, думает о несправедливости поступков других людей по отношению к нему и о том, что подумают эти самые другие люди, сам не одобряя и критикуя их поступки, вмешивается в дела, всюду суёт свой нос, пробиваясь, идет по головам, тем более человек истощает себя и, конечно же, сокращая собственную жизнь, продляет ношу, орхидейную. Сейчас в мире расплодилось такое невообразимое количество человек, что даже если бы каждый из них сократил свою жизнь переживаниями, сомнениями и страхами всего лишь на одну-единственную минуту, то весь наш многоглавый клан смог бы безропотно и спокойно просуществовать ещё без малого добрую сотню лет.</b>  <br /> <b>Но люди оказываются очень щедрыми существами и даруют нам не то, что какую-то сотню, а целые десятки тысяч лет будущего, причём ежедневно, наделяя паразитические цветы из параллельного мира качествами практически бессмертных существ. Рада ли Лиана сложившемуся положению вещей? Я сомневаюсь. Это глубоко несчастное, старческое и болезненное существо, насквозь проросшее паразитирующими на ней орхидеями, которое давным-давно бы уже засохло, если бы её цветочные вампиры не прикладывали все силы к человеческой реальности, чтобы сделать эту реальность самым благодатным удобрением для Всемерной Лианы, максимально долго продлив её - и собственное - пребывание на Земле. В общем, если ты, Лаврентий, настолько тупенький, что ещё не осознал этого факта, то скажу тебе прямо: мы - энерговампиры, и мы были бы рады восполнить клан “Ноктюрн” ещё одним человеком в твоём лице и с твоего согласия, разумеется.”...</b>  <br /> </div> Белоусов Роман Психокуб https://artver.clan.su/forum/24-422-1